Книга Ведьмино зеркальце, страница 64 – Анна Дуплина

— Ты прости меня, Дан. Не хотела я. Слова злые против воли с губ сорвались.

Кивнул Дан спокойно, улыбнулся Мире да поднялся, ничего больше не говоря. Не увидела Мирослава, как нахмурился он снова да задумчиво вокруг себя огляделся, а затем на Миру взгляд тяжелый перевел.

Мирослава ладони от лица отняла, ноги к груди подтянула да обхватила их руками крепко, словно желая корнями прорасти в полянку. Сарафан ее пятном светлым в сумраке нежданном выглядел, будто насмешка над темнотой, что лес накрыла. Ушло солнце, не золотило больше волосы русые, не грело щеки бледные. Зябко стало в лесу, а на душе у Миры – и того хуже. Больше не хотелось ей песни петь развеселые, смехом своим звонким полянку оглашать. Не понимала, чего ее сердце требует, оттого еще печальнее сделалась.

— Пойдем в терем, Мира, холодно стало, негоже на земле сырой сидеть – заботливо произнес Дан.

Не стала спорить, поднялась Мирослава послушно, протянула руку Дану да так и пошла следом за ним, головы не поднимая. Лишь на крыльце обернулась и на лес темный поглядела – страшно ей было, да только не за себя испугалась Мира, а будто бы себя саму бояться начала.

Ох и злилась Морана, так гневалась сильно, что даже Богдану боязно к ней подходить было. Лицом черна сделалась да словно иссохла вся от злобы, что смолой черной внутри нее бурлила. Насилу удержалась Морана, чтобы Ожану за глупость да нерасторопность со свету не свести вслед за Горыном, хотя соседкиной вины в том, что дочка Богданова жива, не было вовсе, да только зло на ком-то выместить Моране надобно было. Разъедало оно внутренности ее, сердце огнем неистовым гореть заставляло. Не могла Морана от зеркала отойти, все глядела на девку проклятущую, что волосы свои золотые в косу заплетала, да на молодцев, которые стерегли ее теперь пуще драгоценностей, и силилась понять, как извести ее. Неужто сам Леший ее защищал?

Снова поглядела Морана в зеркало, а оно отозваться решило:

— Что ж ты хмуришься, будто мир краски свои потерял?

Насмехалось зеркало над ней, знало, отчего Морана лицом черна и зла, как черт, да не могло не подразнить.

— Ты мне зубы не заговаривай, не то на чердак отправлю, будешь там мышам да крысам истории свои рассказывать. Ты мне лучше скажи, как девку извести?

Морана что только не придумывала, да все не нравилось ей, не могла найти способ верный, оттого еще больше злилась.

— Ты, Морана, чужими руками все сделать удумала, так, может, в этом причина, что не выходит ничего у тебя?

— Не ты ли мне говорил, что Ожана справится?

— Теперь на меня пенять решила, – словно не слыша вопроса Мораны, зеркало продолжало. – Я те-бе могу рассказать, как наверняка падчерицу погубить ненавистную, да только ручки свои белые замарать тебе придется. Готова ты, Морана, не чужими руками злодеяния вершить?

— Что ж ты, стекляшка болтливая, думаешь, я мало людей сама извела? Говори, что делать мне надобно, да поскорее. А ежели не удастся, я на этот раз весь лес хворью положу.

— Хворью ты уже пыталась аль забыть успела? Не берет падчерицу хворь твоя, а только хуже делает. Ты гневаться перестань да послушай меня внимательно.

— Говори!

Скрипнула Морана зубами, волосы свои черные со лба смахнула. Не могла она ждать больше, с ума сводило ее знание, что жива дочка Богданова, молода да красива. В тереме лесном живет – бед не знает. Счастье чужое Моране ядом змеиным казалось, а красота и того хуже. Оттого и дочка Богданова ей покоя не давала.