Книга После войны, страница 132 – Дарья Кузнецова

— Вам, наверное, трудно его узнать, — спокойно обратился ко мне Садурский.

— Нет, отчего же, — я пожал плечами, пристально разглядывая лицо заключённого. Тот отвечал мне угрюмым, тяжёлым взглядом.

Не знаю уж, я это постарался, или прибывшая подмога, но пострадал Домлев очень сильно. Он лишился руки, глаза, да и вся правая половина лица была покрыта шрамами. Его действительно довольно трудно было бы узнать теперь. И даже, скорее, не из-за увечий, а из-за гадкого выражения крысиной злобы, искажавшего лицо куда сильнее шрамов.

— Итак, приступим. Товарищ гвардии обермастер Илан Олеевич Стахов, знаком ли вам заключённый?

— Да, — кивнул я, разглядывая через мерцающую стену бандитского атамана и тщетно пытаясь найти в его чертах черты своего покойного сослуживца. — Это гвардии капитан Косарь Селемирович Домлев, числящийся среди погибших при обороне Приасска 17 ноября 1909 года.

— Заключённый, подтверждаете ли вы это? — Садурский вопросительно посмотрел на Домлева.

— Жив всё-таки, сука, — процедил сквозь зубы, с ненавистью глядя на меня, капитан. — Чуть-чуть я тебя не достал, на пару секунд не успел, [цензура] такую прищучить, — он скрипнул зубами и тяжело, надрывно закашлялся.

— Подтверждает, — мрачно хмыкнул себе под нос фельдшер, глядевший на заключённого со смесью гадливости, брезгливой жалости и разочарования. Видимо, он ожидал от грозного атамана чего-то большего.

— Где вы видели этого человека последний раз? — деловым тоном обратился ко мне заметно повеселевший следователь. Самая главная формальность была улажена, и он со спокойной душой мог уже передавать дело в суд, но всё-таки решил довести процедуру до логического конца. Я ответил на этот вопрос, на несколько следующих, подписал всё, что требовалось. В общем, вся эта очная ставка продлилась от силы минут десять.

— Чернобор Савельич, можно мне с ним поговорить? — неожиданно даже для себя попросил я, когда все уже собрались на выход, и Исавий помог мне подняться на ноги. — Наедине.

— Не вижу причин отказывать, — развёл руками следователь, впрочем, явно недоумевая. — Пойдёмте, Исавий. Если что, мы за дверью, — предупредил он, и оба вышли.

Мы несколько секунд помолчали. Я всё никак не мог понять, зачем попросил этого разговора, и о чём вообще можно было разговаривать с этим человеком.

Нас с детства учат, что все люди хорошие, просто некоторые запутываются в жизни, и отсюда получаются все беды. Не со зла, просто от неумения понять, что хорошо, а что — плохо. Я в неопровержимость этого утверждения верил, может, только в детстве. Может, действительно именно маленькие дети — все без исключения хорошие, а потом они растут, и своё дело делает окружение и воспитание.

Нет, это всё не о том. Это процесс постепенный, а вот как могло получиться, что настоящий, хороший человек, офицер в лучшем смысле этого слова превратился в подобную падаль? Вдруг, разом, без каких-то внятных причин и переломов…

Наверное, именно этот вопрос не давал мне покоя, и именно он стал причиной этой нашей последней встречи.

— Как же ты в такое превратился, капитан? — наконец, нарушил я молчание.

— Твоими стараниями, — захихикал он, и сразу же вновь закашлялся. — Руку ты мне сжёг, лёгкие сжёг, пол лица сжёг, без ноги чуть не оставил, [цензура].