Книга Шешель и шельма, страница 90 – Дарья Кузнецова

После такого размеренного и приятного утра Шешель почувствовал себя гораздо лучше. Да, настроение по-прежнему оставалось паршивым, но Стеван, по крайней мере, перестал дергаться и злиться на себя и окружающий мир. Он сформулировал проблемы, установил их причины и морально настроился их изживать — вполне неплохие входные данные, как считал сам следователь.

Сидящая в изоляторе женщина по-прежнему пыталась занять его мысли и вызывала противоречивые порывы, но справляться с этим всем на ясную голову оказалось гораздо легче, особенно если занять эту самую голову чем-то полезным. То есть, конечно, работой.

Телефон всю ночь и утро смирно помалкивал, но это было предсказуемо: сегодня дежурил не Шешель, поэтому по срочным вопросам, если такие возникли в нерабочее время, дергали кого-то другого. С его собственными делами за ночь, конечно, тоже ничего не прояснилось, поэтому после непривычно спокойного завтрака Стеван занялся не менее спокойной работой: оформлением и приведением в порядок документов. Составил письменный отчет по командировке в Регидон, решил десяток мелких, но очень важных бюрократических вопросов, навел порядок на столе и сдал несколько залежавшихся с прошлых дел папок в архив.

Где-то между всеми этими событиями принял сообщение из воздушного порта о том, что в город прибыл Хован Живко, но на планах на день все это никак не сказалось.

Потом — неслыханная радость! — он сумел так же своевременно, по-человечески пообедать и только после этого отправился в контору нотариуса, где в два часа дня планировалось оглашение завещания. Очень редко в практике господина Сыщика выдавались такие размеренные тихие дни, ощущение было странным и почти пугающим.

В солидном кабинете солидного нотариуса, а контора была старой и с отличной репутацией, собралось кроме самого хозяина и приведенного туда долгом службы Шешеля пять человек. Три персоны были следователю знакомы, включая основного подозреваемого: родственники покойного.

Пара дальних родственников выглядела сдержанно-спокойными. Печаль они скорее изображали, чем действительно испытывали. А вот Хован Живко казался исключительно мрачным и совсем не тянул на счастливого наследника большого состояния. Надо сказать, выглядел он паршиво: запавшие глаза в обрамлении темных кругов, вертикальная складка на лбу, скорбно опущенные уголки губ — мало общего с тем словесным портретом, который нарисовала Цветана. То есть Чарген. Приукрашивать родственника Ралевича у нее не было никакого резона, значит, Живко изменился за последние дни совершенно самостоятельно. Кажется, он был пьян или мучился тяжелым похмельем, наверное, всю дорогу на дирижабле пил не просыхая. Неужели так подавлен смертью родственника?

Еще двоих присутствующих, пожилого мужчину и тучную женщину с одышкой, Стеван не знал. Последняя, кажется, плакала вполне искренне.

— Ну вот, все в сборе, не будем затягивать, — заговорил нотариус. — Тем более завещание очень краткое и никаких особых условий не содержит.

По итогу оглашения кормилице, женщине с одышкой, и бессменному управляющему загородным поместьем, незнакомому пожилому мужчине, отходила приличная сумма денег содержания и некий «Зеленый дом» соответственно. Вдове кузена предназначался чайный сервиз, какая-то картина и альбом с фотографиями, а двоюродному дядьке — пара серебряных подсвечников и бочонок брадицы. Кажется, в последнем заключалась какая-то им двоим понятная издевка, потому что мужчина скривился и тихо ругнулся себе под нос, но терять лицо и спорить, к счастью, не стал, чем Шешеля приятно удивил. Тому нередко доводилось присутствовать при вот таких оглашениях, и наследники регулярно устраивали грандиозные свары. Порой их приходилось разнимать именно следователю, а иной раз и вызывать стражу в помощь.