Книга Во имя Долга, страница 80 – Дарья Кузнецова

Вот только почему мне сейчас ещё поганей, чем было до этого, и хочется побиться головой об стену?

Вместо ответа Рури, судорожно вздохнув, бросилась ко мне. Едва не уронила стол, больно ткнула острой коленкой в бедро, наступила на ногу и, с размаху плюхнувшись на моё колено, обеими руками судорожно обняла за шею.

— Спасибо! — всхлипнула она мне на ухо.

— Ты меня в благодарность решила придушить? — с трудом уточнил я.

— Извини, — женщина немного ослабила хватку. — Зуев, ты…

— Невыносим, я помню, — хмыкнул я, осторожно придерживая её за талию.

— Нет. Ты замечательный, самый-самый, — тихо и как-то удивительно искренне, — так, что даже я сам почти поверил, — прошептала она, касаясь губами моей небритой щеки.

— Это у тебя пока шок, скоро пройдёт, — я усмехнулся, мягко погладив женщину по спине.

— Ничего уже не пройдёт, — непонятно возразила она, щекотно потёрлась носом о мой висок. — Я теперь точно знаю, ты вот такой — настоящий! Сильный, упрямый, нежный, заботливый, честный… — зашептала она.

— Рури! — перебил я зверушку.

— М-м? — мурлыкнула она мне в волосы.

— Ты мне ногу отсидела, — сознался я. Она на несколько секунд замерла, потом отстранилась, глядя на меня совершенно дикими глазами.

— Зуев, ты…

— Я честный, ты сама это сказала! — парировал я, не дожидаясь, пока она найдёт нужное слово, и чуть приподнял отчаянно хватающую ртом воздух женщину, устраивая её на своих коленях поудобнее.

— Шурайская язва ты! — сообщила она, наконец обретя дар речи, и обличительно ткнула меня пальцем в грудь. А мне при взгляде на её пылающее румянцем лицо и гневно горящие глаза почему-то стало легко и весело. — Я к нему искренне, со всей душой, а он… Ненавижу тебя! — обиженно прошипела женщина, пытаясь вывернуться из моих рук.

Вариантов дальнейших действий у меня было два. Разумный и неприятный, требовавший выпустить недовольную рунарку, и второй — приятный, но чреватый некоторыми травмами и совершенно неджентльменский. Махнув рукой, — гулять так гулять! — я сделал то, чего хотелось: покрепче прижал бьющуюся зверушку и поцеловал.

К моему искреннему недоумению, ответила она сразу и без сомнений, как будто только этого и ждала, и все её благодарности и объятия не были продиктованы состоянием аффекта и эйфорией от приятных новостей.

Если изначально я просто собирался её отвлечь и заставить замолчать, то теперь всё было совсем по-другому. Мы целовались отчаянно, самозабвенно, жадно; как будто обоим только этого и не хватало в жизни для полного счастья. Или, скорее, как будто именно вот это и была она — жизнь.

Я прижимал её к себе, гладил, целовал, чувствовал ответные прикосновения, и удивительно отчётливо понимал: я хочу эту женщину. Не только сейчас в постель, а в каком-то другом, более… широком и продолжительном смысле. Вот именно её и именно такую, раздражённо шипящую на мои подначки, с готовностью отзывающуюся на каждое прикосновение, вспыльчивую, нелогичную, порой по-детски наивную и искреннюю. Хочу видеть эту её удивительную сияющую улыбку, когда она держит на руках нашего сына, и не изредка по большим праздникам, а, желательно, каждый день. Хочу слышать её тихий мурлычущий голос, и неважно, будет она меня хвалить или ругать последними словами.

Главное только не представлять довольную рожу генерала Зуева, когда он об этом узнает и с удовольствием заявит, что был прав. А то сразу пропадает всякое желание идти на поводу у собственных эмоций и желаний.