Книга Восточная прогулка, страница 72 – Марина Серова

В этот момент я была для него не телохранителем. Я была патологоанатомом, вскрывающим труп его иллюзий. Моя работа заключалась не только в том, чтобы защитить его тело, но и чтобы ампутировать отравленную, гниющую часть души. Без обезболивания. Потому что времени на восстановление не было. Я видела, как он хочет сжаться, упасть под стол, свернуться калачиком и исчезнуть. Но он сидел, пригвожденный к стулу ледяным стержнем правды. И я понимала — сейчас я единственное, что не дает ему утонуть окончательно в этом водовороте боли и бессилия. Мое спокойствие, мой цинизм, моя безжалостная ясность были точкой опоры в этом хаосе. Жестокой, но единственной. Единственным твердым берегом посреди потопа.

— Нет, — прошептал он. Голос был хриплым, чужим, сорванным. — Нет, она бы не… Мы же… Она говорила…

Он замолк, потому что слова теряли смысл, рассыпаясь перед железной логикой фактов на экране.

— Она говорила то, что ты хотел слышать, — отрезала я. Мягкость сейчас была бы предательством, ложной надеждой, которая убила бы его вернее пули. — Она играла роль. И играла блестяще. Потому что это ее работа. Ты был для нее не любовью, Артем. Ты был проектом. Управляемым вложением. Частью ее карьерного и финансового плана. А когда вложение становится угрозой для всей системы, его ликвидируют. В нашем случае — с помощью высококлассного наемника по имени Сергей Ковальчук. Бывший сотрудник ГРУ. Дорогой, эффективный, без эмоций. Идеальный инструмент. И Лидия давала ему точные координаты для работы. Чистую работу.

Он закрыл лицо руками. Пальцы впились в волосы, сжали виски. Плечи затряслись мелкой неконтролируемой дрожью. Но слез не было. Слишком глубокая, слишком страшная рана не плачет, она молча истекает чем-то более темным — яростью, ненавистью, желанием исчезнуть. Его спина сгорбилась еще больше, он буквально сжался, уменьшился в размерах, как будто пытаясь спрятаться внутри себя. Я дала ему минуту. Ровно шестьдесят секунд тишины, нарушаемой только клекотом телевизора из кабины фуры за стеной и шумом тарелок на кухне. Я оглядела зал. Ничего не изменилось. Дальнобойщики, закончив спор, теперь хохотали над чьей-то похабной шуткой. Рабочий доедал плов, аккуратно собирая последние зерна риса. Пожилой мужчина у окна все так же смотрел в темноту. Женщина за кассой зевала, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Мир продолжал жить своей тяжелой, простой, честной жизнью. В нем не было места для таких изощренных, таких леденящих предательств. В каком-то смысле это было утешительно. Значит, где-то еще существует нормальность. Просто не для нас.

Он опустил руки. Лицо было опухшим, глаза — красными, сухими, но в них появилось что-то новое. Не боль, не страх, а пустота. Холодная, тяжелая, бездонная пустота, как черное зеркало. В этой пустоте плавали осколки того, кем он был час назад. Теперь они были просто мусором.

— Зачем? — спросил он. Уже не меня, а пространство, потолок, мир в целом. — Деньги? Из-за денег?

— Всегда из-за денег, — сказала я, отодвигая тарелку. — Или власти, которая эти деньги приносит. Любовь, идеалы, принципы — это для нас, простых смертных. Для профессионалов ее уровня чувства — это уязвимость, брешь в броне, точка для шантажа. А она не могла себе этого позволить. Она строила карьеру, влияние, благосостояние. Ты был частью этого строительства. Полезной, но заменяемой деталью. А когда деталь начинает скрипеть и угрожать всей конструкции, ее меняют.