Книга В этом поезде каждый – подозреваемый, страница 83 – Бенджамин Стивенсон

Не желая ввязываться в спор о плохой литературе, который наверняка закончится оскорблениями, я решил сменить тему:

— Как продвигается ваш арт-проект?

— Арт-проект?

— Да-да, живопись или что это такое. «Смерть литературы».

Вольфганг сухо усмехнулся:

— Хорошо продвигается, спасибо. И это не живопись, это эксперимент.

— Ради этого стоит доехать живым до Аделаиды, по крайней мере, – сказал я.

Губы Вольфганга недовольно скривились. Огонь отбрасывал на его нос и подбородок длинную тень, похожую на шрам.

— Если вы доберетесь так далеко. Для вас это путешествие может оказаться опасным. На вашем месте я бы призадумался.

— На моем месте? – переспросил я срывающимся голосом.

Это была угроза? Он знает, что я взялся разнюхать это дело, изображая из себя сыщика?

Вольфганг растянул губы в усмешке, скорее означавшей злобный розыгрыш, чем обычную шутку.

— Кто-то убирает плохих писателей. Я бы посоветовал вам запирать на ночь дверь.

Симона игриво ущипнула его за плечо, на мой взгляд, не так уж и больно, для своих пятнадцати процентов. Потом заметила, что я нахмурился.

— Выше голову, Эрн!

— Не самый лучший способ остаться в памяти, вот и все.

— Разве нет? – фыркнул Вольфганг. – Думаете, мы относимся к нашим умершим с нежностью? Позвольте дать вам урок истории. «Вашингтон пост» писала в некрологе Эдгару Аллану По: «Это известие многих испугает, но никого не огорчит». А ведь он был настоящий гений. И все вы, авторы детективов, обязанные ему своей успешной карьерой, говорите о Кристи, о Конане Дойле и совсем забыли о По.

Познания Вольфганга в жанре, который он, видимо, презирал, меня приятно удивили, как и то, что он читал Мактавиша. Я даже начал относиться к нему лучше: по крайней мере, он попытался сблизиться с тем, что собирался критиковать.

— И я, по-вашему, должен горевать о не бог весть каком шотландском писаке просто потому, что он продал сколько-то книг? Увольте! Я и так оказал ему немалую честь, относясь с презрением, которого достоин лишь великий художник. Как нам оценить человека? Он может быть мерзким и подлым, но если сказанное им чего-то стоит, то слова переживут его самого.

— Как я понимаю, вы пытаетесь жить согласно этому девизу.

Лицо Вольфганга вытянулось, как пережаренный Симоной и уже начавший растекаться маршмеллоу, а затем он отсалютовал ей бокалом и, не замечая меня, скрылся в темноте.

— Что-то ты в дурном настроении, – заметила Симона, вороша угли.

Кончик ее серебристой шпажки в пятнах подгоревшего сахара разогрелся до оранжевого сияния.

— А тебе не кажется, будто здесь что-то не так? – спросил я. – Все вокруг вроде бы довольны, что Мактавиш умер.

— Если все выглядят довольными, это еще не значит, что кто-то его убил. – В глазах Симоны отразился огонь, а затем они вспыхнули собственным светом, и ее губы изогнулись в улыбке. – У тебя тоже есть причины порадоваться. Теперь ты напишешь книгу! Должно быть, это большое облегчение.

— Кстати, насчет книги. Как все узнали о моем авансе?

— Слухи, – с покерным лицом пожала плечами Симона.

Я уже убедился, что на жесткость она отвечает ядом, и решил, что лучше отложить этот вопрос и воспользоваться ее хорошим настроением. Раз уж Симона так рада, что мне наконец-то будет о чем писать, то, может быть, она подскажет мне кое-какие детали.