Книга Коммуналка, страница 31 – Валерий Шарапов

Никитин замер на пороге. Колючий клубок, который свил себе гнездо в его груди прошлой ночью, снова заворочался.

— Откуда? — спросил он глухим голосом.

— Валик предложил, — легко ответила Варя, снова поворачиваясь к зеркалу. — У него на толкучке знакомые… Он сказал, что за полцены отдаст…

Он не стал слушать дальше. Шагнул к ней, и Варя отшатнулась, увидев выражение его лица. Он не грубо, но властно снял пальто с ее плеч. Варя хотела что-то сказать, но он молча развернулся, вышел в коридор, приоткрыл дверь в комнату Осокина и, не глядя, зашвырнул пальто внутрь.

— Аркадий! — вскрикнула Варя. — Ты что творишь?!

— Не надо брать у него ничего, — процедил он сквозь зубы. — Ни билетов, ни пальто, ни черта лысого.

Варя побледнела. Губы ее задрожали, но она ничего не сказала. Развернулась и вышла на кухню.

Ужин прошел в гнетущем молчании. Звяканье вилок о тарелки в оглушительной тишине их комнаты звучало как обвинение. Варя сидела с каменным лицом, не поднимая глаз, губы упрямо сжаты. На ее лице застыла маска обиды и непонимания. Никитин ел механически, не чувствуя вкуса еды. Он смотрел на жену и видел не просто ее обиду, а зияющую пропасть, которая разверзлась между ними. Он ревновал. Глупо, яростно, по-мужски. Ревновал к этому скользкому Осокину, к его дешевым знакам внимания, к шампанскому, к этому проклятому пальто, но больше всего — к той легкой, беззаботной жизни, которую он, Никитин, не мог дать своей любимой жене, и на которую она, как ему казалось, была так падка. А Варя, не понимая бури, что творилась в его душе, видела в нем лишь грубого, несправедливого тирана, растоптавшего ее маленькую женскую радость. И эта стена непонимания, подозрений и затаенных обид, выросшая между ними за обеденным столом, была выше и крепче кремлевской.

Варя легла на кровать, отвернувшись к стене. Он не пошел к ней. Сидел в углу, курил и смотрел в окно, где сгущались осенние сумерки. И в этой тишине, в этом молчании, которое росло между ними, он чувствовал, как что-то ломается. Что-то важное и хрупкое.

Суррогатный, горьковатый дух ячменного кофе, который Никитин заваривал в маленькой кастрюльке, смешивался с ароматом жареного лука, который распространялся из-за двери Коркина. Ветеран любил по утрам готовить перловку, которую называл шрапнелью, и обязательно добавлял в кашу обжаренный на сливочном масле лук. Вся коммуналка ему завидовала.

Дверь кухни тихонько приоткрылась, и в щель проскользнула Сима. Она плотно прикрыла за собой дверь, отрезая коридорные звуки и запахи. На мгновение они остались вдвоем в полумраке. Аркадий все так же монотонно помешивал мутную жидкость, глядя в окно на серый, умытый ночным дождем двор.

— Аркаша, — произнесла Сима шепотом, будто боясь, что их подслушают стены. — Зайди ко мне. Как будет минута. Мне есть о чем тебе рассказать.

Никитин оторвался от своего варева, внимательно посмотрел на женщину. В ее глазах плясали знакомые ему хитроватые огоньки.

— Сигареты нести? Или чайку прихватить? — с легкой иронией спросил он.

— Пока ничего не надо, — так же тихо ответила она, но в голосе прозвучали новые, твердые нотки. — Потом расплатишься. За все и сразу.

Сказав это, она бесшумно выскользнула за дверь. Никитин постоял еще немного, дождался, пока кофе закипит, перелил его в кружку и пошел по коридору.