Книга Тебе никто не поверит, страница 84 – Майарана Мистеру

— Светится, — сказал он глухо. — В темноте светится, госпожа.

— Что это, мастер?

— Не знаю.

Он сказал это так, что стало ясно. Слово «не знаю» этот старик не произносил лет сорок.

— Я шестьдесят лет в камне. Видел всё, что родит земля отсюда до южных морей. Такого не видел. Но слышал. — Он пожевал губами. — Мальчишкой ещё, от деда. Дед у меня был рудознатец, и его дед был рудознатец. Они сказывали, в старые времена, до нынешних империй, земля рожала камни магии. Живой камень. Слёзы Истока, так их звали. Исток, когда творил мир, плакал над ним. Где слеза падала в землю, там земля её сберегала. Из такого камня строили первые храмы. И первые тюрьмы, барышня. Те, что держат вечно.

По спине у меня прошёл холод. Мороз был ни при чём, просто я помнила, в какой момент эти слезы нашли в каменоломне и кто на них состояние делал.

— И куда они делись?

— Выбрали. Что земля копила тысячу лет, люди выбирают за поколение. Дед говорил, последнюю жилу выработали ещё при старой вере. С тех пор слеза Истока живёт в божбе. Старухи так клянутся, слыхали? Клянусь слезой Истока. Сами не знают, чем клянутся. — Он медленно провёл иглой вдоль тёмной полосы, не касаясь. — А она вон где. У вас в северной стене. Чудо это, барышня. Самое настоящее чудо, других слов у старика нет.

Наверху стучали кайла. Здесь, внизу, было тихо, и в камне спала жила, за которую меня в прошлой жизни отвели на помост.

В яме было холодно, у меня давно стыли ноги, а уходить не хотелось. Рядом с этим камнем было спокойно. Так же спокойно, как рядом с ним. Об этом сходстве я запретила себе думать до дома.

— Сколько она может стоить?

— Всё. — Иглик повернулся ко мне, и глаза за тройными стёклами были усталые и серьёзные. — Сколько попросите, столько и стоит. За щепоть этого камня гильдия продаст родную мать. Империя продаст гильдию. Потому слушайте старика. Молчите. Пробы сделаю сам, руками, без гильдейских реестров. Бумаг не будет, писем я не пишу. И людей от ямы держите подальше. За такое, барышня, режут. Семьями.

— Знаю, мастер.

Иглик глянул на меня поверх окуляров, крякнул и ничего не спросил. За это я была ему отдельно благодарна.

— Теперь об оплате, — сказал он и назвал сумму.

Я моргнула. За такие деньги в столице можно было год снимать дом с прислугой.

— Дорого, мастер.

— Дорого, — согласился он без тени смущения. — А вы поищите дешевле, госпожа. Который писем не пишет, в гильдию не бегает и язык на привязи держит. Как найдёте, зовите, я погляжу на этого дурака.

Гарт у края шурфа издал странный звук. Кажется, он давился смехом.

— По рукам, — сказала я. — Половина сейчас, половина по пробам.

— По рукам. — Иглик неожиданно улыбнулся, и морщины на его лице разбежались по-доброму. — Хватка тоже её. Госпожи Вивер.

Остался он на неделю. Гарт выделил ему каморку при конторе, и уже к вечеру они переругивались о креплениях шурфа, как старые супруги.

Перед отъездом мы с Гартом уговорились о легенде для конторы. Для Ольмера и ведомостей старик ищет воду. Подземный ключ для новой промывочной, дело скучное, полезное и никому не интересное. Отчёты о «воде» Гарт будет передавать мне на словах, при моих приездах. Бумаг не будет вовсе.

— А если Ольмер сунется к яме? — спросила я.

— К яме, госпожа, теперь не суются. — Гарт пожал плечами. — Мои люди сказали, что там плывун и крепь гуляет. Наш брат в такое место без нужды не полезет. А Ольмер и подавно, он сапоги бережёт.