Книга Коннемара, страница 76 – Николя Матье

Но, несмотря на все эти радости и часы полной свободы, Элен все время кажется, будто она закована в корсет, который жмет, какие-то оковы, – и это смутное ощущение особенно напрягает потому, что ограничения призрачны, а стены невидимы, ведь правила никак не прописаны.

Главное – сдержанность.

Но в чем она заключается? Во всяком случае, не в лексиконе. Жан кричит «дерьмо!» направо и налево и кроет «кретинов» на каждом перекрестке. И точно не в одежде. Мать Шарлотты загорает на пляже топлес, а гардероб ее отца весь какой-то потрепанный, в пятнах, даже с дырками – и ему абсолютно наплевать. Это необязательно вежливость в обхождении или уважение детей ко взрослым. Дело было в чем-то ином, более тонком.

Например, однажды Элен слишком громко плюхнулась на диван в гостиной – и тут же ощутила прокатившееся легким ветерком осуждение. С того момента она постоянно себя одергивает и старается во всем подражать Шарлотте: в движениях, в манере накрывать на стол, загорать и смеяться. Она переняла ее интонации и даже научилась так же по-особенному щелкать языком, когда что-то ее раздражает. При этом Брассары щедры к ней, угощают устрицами в самый сезон и сладкими дынями, словно источающими сироп. А Элен пытается с достоинством принимать столь широкие жесты.

К счастью, по прошествии нескольких дней между ней и отцом Шарлотты завязалась забавная ролевая игра. Ему нравилось поддразнивать ее, изображая как бы ее покровителя, заботливого до театральности – он то и дело спрашивал, все ли в порядке, не хочет ли она позвонить родителям, все ли ей нравится, не слишком ли жарко или, напротив, слишком холодно, в общем, обращался с ней, как с капризной принцессой, которой всячески стараются угодить.

Элен хихикает, ей льстит его внимание, она смущается и в то же время наслаждается этим.

К примеру, Николь объявляет, что пора за стол, но встревает Жан: «Боюсь, у Элен могут быть возражения». Девочка заливается краской. В таком духе он подшучивает над ней, всегда мило, ненавязчиво, и постепенно между ними возникает что-то напоминающее тайное соучастие. Наконец-то она ощущает, что есть место, где она может уютно свернуться клубочком. Она – лучшая подруга, юная протеже, которую всем хочется потешить.

А еще этим летом она обнаруживает, что обладает властью, о которой и не подозревала. Прежде она была одной из серых мышек. И вдруг, проезжая мимо на велике и глядя на себя в витринах, она замечает перемену в пропорциях. В пятнадцать лет она уже вымахала выше метра семидесяти, и ее ноги, еще год назад служившие не более чем неуклюжим средством передвижения, привлекают теперь всеобщее внимание. Когда она крутит педали, бежит или просто идет, когда скрещивает ноги, сидя на террасе кафе, или вытягивает после сытного ужина, садится по-турецки и считает складочки на животе или бредет по пляжу, – как парни лет двадцати пяти, так и отцы семейств не скрываясь пялятся на нее. Она пока еще не знала, что делать с этим новым интересом к своей персоне, от которого кружится голова и немного лихорадит. Ей хочется исчезнуть – и в то же время, чтобы все глазели только на нее.

Однажды, когда она надевает свой сплошной купальник в маленькой ванной на втором этаже, ее взгляд падает на отражение в большом зеркале, висящем на двери. Она поворачивается в профиль, сначала одним боком, потом другим, и, прижавшись щекой к плечу рассматривает белые следы от купальника – такие четкие, что напоминают формой платье. А там, пониже спины, все еще немного чужая «новая» попка – этой весной она округлилась так быстро, что на растянутой коже бедер остались тонкие полосочки, которые так сильно ее огорчают. Затем она разглядывает грудь, но здесь, пожалуй, изменения минимальны. Так что она с ленивым самодовольством снова опускает взгляд на свою задницу, оценивает изгиб в пояснице. И немного флиртует со своим отражением – это так мило и невинно. Ей хочется сделать фото. Вскоре придет время возвращаться домой, и все это – полоски от купальника и июльские метаморфозы – исчезнет, ведь по приезде в Корнекур продолжится старая жизнь в оттенках серого.