Книга Коннемара, страница 49 – Николя Матье

— Фу, как воняет! – воскликнул мальчик, зажав нос.

Будильник на прикроватном столике показывал 10:15. Пробежка на сегодня отменяется.

— Давай поиграем! – попросил Габриэль.

Но Кристоф рухнул обратно в постель, замерев, как статуя, прикрыв веки ладонью.

— Вот что ты хочешь поиграть?

— Что выберешь: язык в какашках или чтобы за тобой всю жизнь ходил утиный выводок?

Глубокий вздох, несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, и отец выдает:

— Что выберешь: коленки, как взбитые сливки, или глаз на затылке?

— Бред, – говорит мальчик.

— Я устал, зайка.

Малыш отбросил одеяло и оседлал его, усевшись на грудь.

— Алле-гоп!

— Ох, черт, – бормочет Кристоф.

Он берет сына в охапку, не открывая глаз, и крепко прижимает к груди. Тот заливается смехом и начинает в шутку бороться. Чувствовать, как к твоей небритой щеке прижимается гладкая щечка – непередаваемое ощущение. Кристоф сжимает мальчика еще сильнее и вдруг внезапно раскрывает объятья – и тот кубарем валится набок.

— Не ушибся?

— Нисколечки.

Ему на руку ложится маленькая ладошка, а ноги касается холодная от пола пятка.

— Папа!

— Да?

— Это правда, что мы скоро уезжаем?

— Ты почему спрашиваешь?

— Мама так сказала.

Ну разумеется. У детей всегда ушки на макушке. Кристоф снова прокашливается и потирает виски, не в состоянии открыть глаза.

— Ну не прямо сейчас, во всяком случае.

— Знаю.

Кристоф обнимает сына обеими руками и прижимает к себе.

— Ты же не будешь плакать?

— Как же мне удержаться, – отвечает мальчик.

— Я буду к тебе приезжать. И ты тоже. Будешь приезжать смотреть, как я играю.

— Но как же это! – воскликнул мальчик в приступе ярости.

Кристоф чувствует, как маленькое тельце содрогается от рыданий, и его футболка становится влажной от слез. Он твердит: «Ничего, зайка, все будет хорошо». Какое-то время они лежат обнявшись. Позже, когда мальчик успокоился, Кристоф попросил:

— Пока не надо рассказывать дедуле, хорошо?

— Знаю.

И Кристоф снова обнимает его – на этот раз скорее, чтобы унять собственную тревогу.

С самого утра родители не обменялись ни словом.

С ними это бывает, особенно по воскресеньям. В это время дня мать обычно сидит в гостиной перед телевизором и чистит мандарины, а отец возится в гараже, слушая радио. Потом он пойдет «обходить окрестности», зайдет к кому-нибудь из родни или друзей. По возвращении от него будет нести крепким табаком, и он станет взахлеб делиться новостями, пока Сильви, слушая вполуха, готовит ужин.

— Ну, все, – говорит она наконец. – Давайте за стол.

Во время готовки она отправила мальчишек во двор: во-первых, просто не могла больше выносить их тарарам, во-вторых, это им только на пользу. Так она им и заявила: «Вы с ума меня сведете, а ну марш на улицу, иначе возьму вас за шкирки да стукну лбами». Выйдя в сад, братья начали было пинать мяч, но быстро заскучали. Играть вдвоем – идиотизм, да и мяч, пролежав всю зиму на улице, подсдулся. В итоге они уселись на поваленный ствол дерева, который их отец, покрыв лаком, превратил в этакую завалинку. Руки в карманах, изо рта идет пар. Если в такую погодку приходится сидеть на улице, видно, выбора особо нет. Мальчишки шмыгают носом, глядят на деревья, на посеревшую землю, на прудик, затянутый льдом. Даже природа уродлива, когда на дворе мороз, а на сердце кошки скребут, особенно в феврале и в Корнекуре. Когда Жюльен сплевывает на землю, Кристоф повторяет за ним. Надо тренироваться – ведь через четыре года ему тоже будет пятнадцать. Над головами у них грязновато-белое небо, а за спинами – огромный дом, вход куда заказан, но где ждет тепло. Кристоф чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.