Книга Коннемара, страница 198 – Николя Матье

И она отправилась искать его на танцпол, в эту магму разноцветья и человеческих тел. Музыка была настолько оглушительна, что, казалось, била из-под пола, попадая прямо в грудь. Это пьянило само по себе. Диджей уже скакал без футболки. В пульсирующем сверкании стробоскопа его бледная кожа лоснилась, напоминая шкуру ламантина. Каждый раз, когда он поднимал руку, отбивая в воздухе ритм басов, под мышкой мелькал скромный кустик слипшихся волос. Наконец Элен обнаружила Кристофа – он дергался в гуще танцующих, не попадая в такт, без ботинок, в одних носках. Она никогда еще не видела его в таком состоянии, поэтому не сразу узнала, ей даже стало не по себе. Его взмокшие волосы взлетали и падали в ритм музыке, прозрачная сорочка прилипла к животу, глаза были зажмурены крепко-крепко, словно у слепца. Элен замерла на месте, не сводя с него взгляда. Обломись, за руль он не сядет.

Но внезапно звук пошел на убыль, прожекторы повернулись к полу, трек закончился.

Наступила тишина, но все остались на месте, возбужденные, часто дыша. Раздались протестующие возгласы. Людям хотелось тусоваться, забыв обо всем. Кристоф же раскачивался на месте, абсолютно в хлам. Глаза у него были безумные: прозрачные и темные одновременно, с особенным, пугающим маслянистым блеском. Элен двинулась было к нему, но тут заиграла мелодия, которую каждый узнавал по первым тактам. Медленный напор, шум ветра. Перебор клавиш, потом вступают струнные, словно флиртуя с Гершвиным.

И наконец голос Сарду, слова, казалось бы, о чем-то отвлеченном, но здесь, в этом зале, каждый знал, что они значат. Ведь «земля», «озера», «реки» были не более, чем образами из фольклора. Сама песня не имела никакого отношения к Ирландии. Она рассказывала о ежедневной великой битве, которая шла не где-то в песчаных пустошах и прочих мифических местах, но прямо здесь, в деревнях, в убогих домишках, шажок за шажком, в тягостном однообразии дней, на заводе и в конторе, а теперь – еще и на складах и по всей логистической цепочке, в больницах, за подтиранием старческих задниц. Вот и вся жизнь, с ее тяжко дающейся стабильностью, как один вечный понедельник с редким оттягом на пляже и привычкой гнуть шею, с прибавкой жалованья, если повезет; горбатишься так лет сорок с гаком – и все для того, чтобы в итоге ковыряться в своем крохотном садике да любоваться цветущей по весне вишней с ощущением своего дома, куда по воскресеньям приезжает старшая дочь на «мегане» с детским креслом на заднем сиденье. Вот ребенок-то и есть главное утешение: что ни говори, оно того стоило. Все это щелкало в головах с первых нот песни, ведь каждый слышал ее сотни раз, по радио, в магнитоле, по телеку – торжественную и безыскусную, проникавшую в самое нутро, рождавшую гордость.

Элен видела, как люди на площадке обняли друг друга за плечи и запели во всю мощь – женщины и их благоверные, леваки, что терпеть не могли исполнителя, но все равно знали текст назубок, и все остальные, даже молодежь. Точно такую картину она наблюдала и в своей бизнес-школе: хрупкая поросль молодой Франции, все пьяны вусмерть, потные и зацелованные, парни почти вповалку, девицы с прикрытыми веками в мельканье светомузыки, отчаянно гнавшие прочь рассвет. Затем все участники, встав в круг, начали подпрыгивать, пугающе сплоченные, до ужаса архаичные, топающие ногами под ритм марша и вспышки прожекторов. Даже те, кто сидел за столами, поднялись с мест и захлопали в такт ладошами. Элен стояла не двигаясь. Ей было почти жутко.