Онлайн книга «Коннемара»
|
С Кристофом все было иначе. Этот парнишка никогда не доставлял проблем. А потом увлекся хоккеем, всерьез. Если бы только у него не появилась эта девка, на которой он свихнулся и которая через двадцать лет принесла им это огромное горе. Когда Габриэль родился, Жерар уже привык к одинокой жизни в большом доме, этакий крепкий старикан, к услугам которого были все удовольствия – охота, собственный сад, подписка на Marianne[5], со своими закоснелыми привычками и легкой досадой, что приходится тянуть эту лямку. А еще это ощущение, что все постоянно к нему лезут, что люди сделались крикливые, навязчивые, какие-то безумные существа. Рождение мальчика стало для него светом в окошке. Стоило только посмотреть, как он ползает на четвереньках или размазывает по волосам пюре, как старик убеждался: оно того стоило. Значит, счастье все-таки существует. * * * Вскоре Жерар добрался до центра Корнекура, но на перекрестке с круговым движением между мэрией и бывшим домом священника его вновь накрыло помутнение. Совсем не понимая, что он здесь забыл, он сделал по инерции два круга, а потом поехал к новому жилому кварталу, что возвели рядом с заводом, сразу за теннисными кортами. Злые языки прозвали эти места «Турляндией», хотя мало кто понимал связь этого названия с национальной принадлежностью его обитателей или строителей. Но, как бы то ни было, поселение разрослось подобно эпидемии краснухи – взявшись словно ниоткуда и поглотив целые гектары, насколько хватало глаз. Там теснились домик на домике – в основном скромные, одноэтажные, порой весьма претенциозные, например с башенкой или псевдоантичными статуями на газоне, и все они тянулись вдоль улиц с разномастными названиями. По весне эти постройки, в плетении глициний и рододендронов, словно наряжались для участия в несуществующем конкурсе цветочного искусства, в котором побеждали одни и те же претенденты. Складные бассейны доставляли массу неудобств, но и радости тоже. По вечерам запах жареного мяса поднимался до ноздрей безучастных богов, буквально в каждом гараже затаились газонокосилка и стол для пинг-понга. Но сильнее всего в этом месте чувствовалась глухая ярость – из-за расслоения. Ведь здесь, впрочем, как и повсюду, свобода воспринималась таковой только за забором, потому все и отгораживались, кто живыми туями, кто металлической решеткой или стеной бамбука, кто оградами, любовно покрытыми лаком. Каждое частное владение, обозначая свои границы, внешние и внутренние, определяло территории не то чтобы герметичные, но позволявшие вкусить ощущение: я у себя дома. Где наконец-то можно было заниматься, чем хочется, быть капитаном корабля и жить по своему вкусу – неважно, провинциальному или супермодному, строгому или изощренному, – но, главное, что никто не смел тебе слова сказать. Каждый участок представлял собой своего рода независимое княжество, со своими законами и посольством – ведь соседи не гнушались, встав на цыпочки, обменяться парой слов через забор, преподнести время от времени свежесорванный салат или одолжить лобзик, и упаси вас бог забыть его вернуть. Частенько жаловались друг другу на шум, на неучтивых соседей и их сад, орущих день-деньской, на собаку, ухитрившуюся незнамо через какую дыру пробраться на чужой участок и навалить там кучу; но главное, что у каждого был свой клочок земли, иллюзия, что ты на нем хозяин, что не нужно опасаться козней феодала или варваров. По сути, все происходящее в этих поселках-близнецах между грядок с помидорами и доверху набитых кладовых было не чем иным, как очередной попыткой обрести свое маленькое счастье. |