Книга Будет больно, страница 84 – Ольга Дашкова

— Вы сумасшедший, – шепчу, отступая к двери.

— Нет, я практичный, – встает, следует за мной, и в его движениях есть что-то хищное, опасное. – Я вижу красивую женщину, которая по какой-то причине привлекает моего сына. Хочу понять, в чем секрет. Что такого особенного в скромной учительнице английского, что Арнольд потерял голову?

Он оказывается рядом со мной, одной рукой опирается о стену, блокируя путь к двери. Я вжимаюсь в стену, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Страх парализует, лишает воли, способности думать.

— Я не… – начинаю, меня прерывают, наклоняясь так близко, что я чувствую дыхание мужчины на своей коже.

— Не отказывайтесь сразу, – в его голосе появляются бархатные нотки, но от них лишь сильнее ползет мороз по спине. – Подумайте о преимуществах. Я могу дать вам гораздо больше, чем мой сын. У меня больше опыта, больше… возможностей.

Его рука скользит по моей шее, спускается к плечу, и я застываю, не в силах пошевелиться от ужаса. Это происходит на самом деле? Этот человек, отец Арнольда, действительно предлагает мне… быть с ним? Или это какой-то извращенный тест? Проверка моей верности? Где-то стоит скрытая камера, снимая нас, а потом это увидит Арни. Точнее, увидит то, что захочет его отец.

— Я люблю вашего сына, – голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза. – И ничто не заставит меня предать его.

— Любовь, – он произносит это слово с таким презрением, словно выплевывает что-то мерзкое. – Такое громкое слово для такого мелкого чувства. Знаете, что я думаю? Что это просто жадность. Вы увидели богатого мальчика и решили, что можете получить кусочек пирога. Но, милая София, – он проводит пальцем по моей щеке, и я вздрагиваю от отвращения, – зачем довольствоваться куском, когда можно получить весь пирог? Где ваша еврейская практичность?

Его вторая рука скользит по моей талии, притягивая меня к нему ближе, и я чувствую, как к горлу подступает тошнота. От страха, от омерзения, от бессилия.

— Отпустите меня, – слова едва слышны, но в них вся оставшаяся решимость. – Немедленно.

Он не двигается. Его глаза изучают меня с холодным интересом, словно я вещь, которую он оценивает перед покупкой.

— У вас было время принять решение, София, – его голос становится жестче. – Я дал вам возможность уйти с деньгами и с достоинством. Вы отказались. Теперь правила меняются.

Его хватка на моей талии становится сильнее, почти болезненной. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он слишком силен, а я… я слишком напугана, чтобы сопротивляться эффективно.

— Вы не можете… – начинаю, но слова застревают в горле, когда он прижимается ко мне всем телом, вдавливая в стену.

— Могу, – шепчет мне в ухо, и от дыхания, пахнущего виски, к горлу снова подступает тошнота. – Могу все, что захочу. И никто не помешает. Арнольд далеко, и он не вернется, пока я не позволю. Ваша тетушка ничем не поможет. Ваш бывший муж скорее поаплодирует, чем встанет на защиту. Вы совершенно одна, София. Совершенно беззащитна.

И в этот момент, слыша эти слова, ощущая его тяжесть, его запах, его руки на своем теле, я понимаю, что он прав. Я одна. Некому помочь, некому защитить. Арнольд где-то в Вене, возможно, даже не знает, что происходит. Тетя далеко, да и что она может сделать против такого человека, как Александр Генрихович? Андрей… он сам хотел моего унижения, моего падения.