Книга Жить в эпоху перемен, страница 11 – Елена Елисеева

Господи, может, договоримся?

— Сумку. Кошелек. ВОЗЬМИТЕ!!!

Ирин-Иванна аж сплюнула от досады.

— Нет, — огорчила она трубку, — опять взятка. Получается, или мы берем, или она нас взрывает… Что?! Да вы с ума сошли! Я в жизни потом не докажу, что не вымогала! Свидетелей-то нет… Что? А вы меня не учите! Охрану надо давать на такие проверочки! Отрастили там зады по кабинетам и учат… Что?! Я-то не нервничаю. А вот взлетим мы здесь к чертовой бабушке на воздух — я посмотрю, как вы занервничаете!

За дверью зашуршало. «Ну все, — обреченно подумала я. — Сейчас запрыгнут пятнистые куклуксклановцы и вот попихают! Не доползти мне до медпункта. Прощайте, детушки!»

— Анна Сергевна, — раздался из-за двери хриплый сип, — это я, Семенякин. Вы чего?

— Семенякин. Милый. Зайди. Ост-рожно.

Из-за приоткрывшейся двери высунулась багровая с перепугу физиономия рыночного участкового Семенякина:

— Вы чего, Анна Сергевна?

— Прикрючило. Радикулит. Сумочку. Возьмите. Кошелек.

— Тьфу ты, Господи! У меня индометацин есть. Хотите? — И он, пыхтя от сострадания, стал шарить по карманам.

— Да! — неистовым желанием взорвался мой организм. — Я хочу!

…Никого и никогда так не любила, как пахнувшего чесноком и вчерашним пивом красномордого Семенякина в те блаженные минуты, когда слизывала таблетку с мозолистой милицейской ладони, когда смотрела, как он открывает проклятый сейф, когда слушала, как он объясняет инспектрисам и налоговым начальникам, что голова — не роскошь и ее хорошо бы иметь каждому. Любила я его… Мужик пришел, уму-разуму трех дур поучил и все уладил, и захотелось мне уткнуться носом в надежное мужское плечо, в его порох и пот, и сказать: «Милый! Защищай меня, а я буду стирать твои трудовые портянки и жарить котлеты! Я буду рано вставать! Буду я все успевать! Ни цветов мне не надо, ни нарядов — таблетку индометацина в нужное время и в нужном месте!»

К вечеру все было кончено. Пристыженные инспектрисы ретировались, составив акт всего на два с половиной миллиона. Меня накачали лекарствами, и любимый Семенякин собственноручно водрузил мои останки на доску, положенную поперек дивана, поставил рядом водичку и рассказал, что мой пояснично-крестцовый — это семечки, тьфу и ерунда по сравнению с его шейным радикулитом.

Я лежала. Было уютно, тепло и небольно. В крови блаженно бродил анальгин.

В дверь постучали.

— Вы одна? — прошипел Малыш.

Господи, как они мне все надоели!

— Одна, — равнодушно отозвалась я, — заходи, Андрюша.

Малыш влетел в комнату, впаявшись по дороге головой в притолоку, захлопнул дверь и закрыл замок на два оборота.

«Вот и ладненько, — с облегчением подумалось мне. — Сейчас он меня прикончит. И ничего не надо будет делать. Где нас нет — там, говорят, хорошо. Торговлишка моя пусть пропадает пропадом, а дети — что ж? Отец дорастит…»

— Вы чего, Анна Сергеевна? — удивился Малыш, осознав мое лежачее состояние.

— Прикрючило меня. Радикулит, — дежурно отозвалась я. — Так что извини, Андрюша. Ничего, что я на «ты»?

— Лежите, лежите! — замахал бандит неописуемыми лапами. — А на «ты» даже лучше, а то все «вы» да «вы» — что я, мент какой поганый?

— Да, Андрюша, ты не мент, — грустно подтвердила я, вспомнив милого Семенякина. — У тебя случилось что?