Книга Невеста из империи Зла, страница 33 – Эльвира Барякина

Алекс смотрел на Марику и улыбался. Он уже знал, как все случится: мимолетные встречи где-нибудь на краю леса и безумный секс на расстеленном наспех свитере. Он буквально видел перед собой ее откинутую назад голову и чуть приоткрытые, зовущие губы.

А что потом? Вернуться в Москву и позабыть обо всем? Скорее всего, так оно и будет. У Алекса — диссертация, у нее — учеба. Впрочем, вряд ли они будут раскаиваться в том, что наделали. Собственно, для чего еще людям дана молодость?

Весть о том, что пиво, которого все так ждали, безвозвратно утрачено, повергла студентов в траур. К тому же Лядов не разрешил ни костер развести, ни песен под гитару попеть.

— Вы все наказаны! — кричал он срывающимся голосом. — Всем идти спать, а то я на вас докладную напишу!

— Тоже мне писатель выискался! — презрительно фыркнул Жека. — Представляю, на что будет похоже собрание его сочинений в конце жизни: тридцать томов кляуз и доносов.

Распоряжение Лядова еще больше сконфузило Степанова: получалось, что их наказали, как маленьких. И чтобы доказать американцу, что «мы тоже не лыком шиты», Миша кинулся организовывать праздник непослушания. С наступлением темноты в первой мужской палате завесили окна, у двери выставили часового и при свете фонарика разлили по стаканам контрабандный портвейн. Правда, трех бутылок на двадцать человек было маловато, но больше все равно ничего не имелось.

Весь вечер ребята осторожно приглядывались к Алексу. От него ожидали какой-то особенной реакции на вареную колбасу в столовке, на ржавый репродуктор, который мог ни с того, ни с сего затянуть «Пчелочка златая, а что же ты жужжишь?».

Но наибольшее любопытство вызвал поход Алекса в деревянный сортир, стоящий в некотором отдалении от общаги. Колхозный плотник, страстный игрок в подкидного дурака, подошел к его возведению с душой: все четыре очка были вырезаны в форме игральных карт: бубны, трефы, черви, пики.

Алекс шел по тропинке, ведущей в туалет, как гладиатор по арене Колизея — под взглядами до крайности заинтригованной публики.

— Ну и как тебе? — не сдержался Жека, когда Алекс вернулся.

Тот пожал плечами:

— Нормально. Сейчас же не зима.

Угостившись портвейном, народ окончательно раскрепостился, и к полуночи Алекса уже считали за дальнего родственника советских людей.

— Как тебе наш колхоз? — сыпались на него вопросы. — А что ты подумал, когда первый раз увидел Москву?

— А русские девушки тебе понравились? — осведомился первый институтский сердцеед Гена Воронов. — Правда ведь, они самые красивые в мире?

Алекс ответил не сразу:

— Красивые девушки везде есть. Трудно сказать, кто лучше.

Народ вокруг заулыбался. Понятное дело, кто же своих сдавать будет?

— Все говорят, что славянки самые симпатичные, — усмехнулся Воронов, допивая портвейн. — Русские, польки, чешки…

— Американки тоже красивые бывают.

— Ну кто, например? Анжела Дэвис? Она же страшная, как моя жизнь!

— Брук Шилдс, Сьюзан Сарандон, Мишель Пфайфер...

— А это кто такие?

— Актрисы! — назидательно произнес Миша.

Он терпеть не мог Воронова. Еще с первого курса между ними возникло скрытое соперничество: Миша пытался взять верх отличными оценками и общественным должностями, а Воронов — альпинизмом, развитой мускулатурой и любовными похождениями. И надо признаться, Мише далеко не всегда удавалось одержать победу.