Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 176 – Эдит Уортон

— Она меня не просила.

— Ну да, я и забыл: у вас же было не принято просить! И говорить друг с другом – тоже было не принято, ведь так? Вы только сидели и глядели друг на друга, и гадали, что там внутри? Какой-то приют для глухонемых, ей-богу! Но я ваше поколение за это одобряю – вы разбирались в том, что думает другой, а нам недосуг даже с собой разобраться… Слушай, папа, – неожиданно прервал себя Даллас, – ты не сердишься на меня? Если сердишься, давай помиримся и айда к Анри – на ланч. А после мне еще в Версаль успеть надо.

Ехать в Версаль вместе с Далласом Арчер отказался – предпочел побродить по Парижу в одиночестве. Нежданно-негаданно пришлось открыть наглухо запертый ящик, где томились – придушенные, задавленные – сожаления и воспоминания, вызволить их из немоты прошлого.

О бестактности, которую позволил себе Даллас, Арчер если и сожалел, то самую малость. Ведь знать наверняка, что кто-то догадался, кто-то посочувствовал – это как снять железный обруч с сердца, а понимание, что этот «кто-то» – твоя жена, трогает так, что не описать. Далласу, при всей его ласковой прозорливости, вся глубина переживания Арчера – недоступна. Ведь для него случившееся с отцом, надо думать, лишь печальный пример крушения надежд, зряшных, втуне потраченных эмоций. А может, так на самом деле и есть? Арчер долго сидел на скамейке на Елисейских Полях и думал, и недоумевал, и снова думал, а рядом, мимо катилась, бурлила жизнь…

Лишь несколько улиц и несколько часов разделяют его и Эллен Оленска, и она ждет. К мужу она так и не вернулась, и когда уже некоторое время назад он скончался, ничто в ее жизни не переменилось, препятствий к тому, чтобы соединить свои жизни, у них теперь нет, и сегодня днем он ее увидит.

Арчер встал, пересек площадь Согласия и садом Тюильри вышел к Лувру. Когда-то она говорила, что часто бывает в Лувре, и ему вдруг захотелось провести оставшееся время в месте, которое он мог легко себе представить только что ею покинутым. Час или больше он бродил по залитым слепящим послеполуденным светом залам, и картины, все великолепие которых он помнил уже смутно, одна за другой вновь вторгались в поле его зрения, и красота каждой долго еще отзывалась в душе долгим эхом. Какую же все-таки скудную жизнь вел он ранее…

Внезапно, стоя перед ослепительной красоты Тицианом, он поймал себя на том, что думает: «Но мне ведь только пятьдесят семь…», но потом он отвернулся от картины – для таких по-летнему жарких мечтаний слишком поздно. Но для того, чтоб сбирать осеннюю дань спокойной дружбы, товарищества, наслаждаться благословенным даром ее тихого присутствия – уж, конечно, совсем не поздно.

Он вернулся в отель, где они с Далласом договорились встретиться, и оттуда вместе они прошли по площади Согласия и далее по мосту, что ведет к палате депутатов.

Даллас, не чувствуя того, что происходит в душе отца и чем заняты его мысли, возбужденно и многословно говорил о Версале. Раньше он видел его только однажды и мельком, путешествуя в каникулы, когда пытался одним махом наверстать и охватить все, чего его лишили, когда всей семьей они лазили по Швейцарии; сейчас в сумбурности его речи восторги мешались с безапелляционной критикой.

Арчер слушал сына, и ощущение собственной никчемности, незначительности все полнее охватывало его. Мальчик не то чтобы бесчувственен – нет, это определенно не так, но свойственна ему какая-то гибкая, ловкая самоуверенность – качество человека, считающего судьбу не владычицей, а ровней себе. «Вот в этом-то все дело и есть: они чувствуют себя с миром на равных и знают к нему подход», – думал он, видя в сыне как бы выразителя взглядов нового поколения, поколения, упразднившего все старые ориентиры вместе с дорожными знаками и предупредительными сигналами.