Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 151 – Эдит Уортон

Остановившись, он устремил взгляд вверх, к освещенному окну. Несомненно, женщины беседуют именно в этой комнате. А Бофорт, возможно, ищет сейчас утешение на стороне. Ходили даже слухи, что он покинул Нью-Йорк, уехав с Фанни Ринг, но поведение миссис Бофорт делало подобное известие недостоверным.

Вечерняя Пятая авеню расстилалась перед Арчером почти пустая – казалось, он на ней один. В такой час люди по большей части дома, одеваются к обеду, и втайне он порадовался тому, что появление сейчас Эллен пройдет незамеченным. И едва он так подумал, как открылась дверь и появилась Эллен. За ее спиной светился слабый огонек, как будто кто-то нес свечу, провожая ее вниз по лестнице. Она обернулась, чтобы сказать что-то провожающему, дверь захлопнулась, и она спустилась с крыльца.

— Эллен, – тихо сказал он, когда она ступила на тротуар.

Она, чуть вздрогнув, остановилась, и в этот момент он увидел двух модного вида молодых людей. Покрой верхнего платья и изящно накинутые поверх белых галстуков шелковые кашне изобличали в них людей его круга, и Арчер удивился тому, что столь современные юноши отправились куда-то на обед так рано. Но он тут же припомнил, что совсем рядом находится дом Реджи Чиверсов и что там в этот вечер собирается компания, которая потом отправится в театр – на Аделаиду Нильссон в «Ромео и Джульетте». Видимо, юноши были из этой компании. Они прошли под фонарем, и он узнал Лоренса Лефертса и молодого Чиверса.

Малодушное желание скрыть от всех появление мадам Оленска возле дома Бофортов мгновенно покинуло его, растворившись в тепле ее рукопожатия.

— Теперь я буду вас видеть – мы будем вместе! – выпалил он, почти не отдавая себе отчета в том, что говорит.

— А-а! – отозвалась она. – Так бабушка вам сказала?

Он глядел на нее, но видел, как, дойдя до угла, Лефертс и Чиверс тактично перешли на другую сторону и поспешно ретировались по Пятой авеню. Подобное проявление мужской солидарности не раз практиковал и он, но сейчас их попустительство было ему противно. Неужто она вообразила, что они смогут жить вот так? А если нет, то что она вообразила?

— Завтра я должен вас увидеть – где-нибудь, где мы можем остаться одни, – сказал он тоном, который собственным его ушам показался почти сердитым.

Секунду поколебавшись, она двинулась к карете.

— Но я буду у бабушки – пока что, – добавила она, словно чувствуя, что ее изменившиеся планы требуют объяснения.

— Где-нибудь, где мы будем одни, – упрямо повторил он.

Она издала смешок, царапнувший его:

— В Нью-Йорке? Но здесь же нет церквей… и мемориалов!

— Есть музей изобразительных искусств – в парке, – пояснил он, заметив ее озадаченность. – В полтретьего. Я буду ждать вас у входа.

Не отвечая, она повернулась и быстро влезла в карету. Когда карета двинулась, она подалась вперед и, как ему показалось в темноте, махнула рукой. Он глядел ей вслед, обуреваемый противоречивыми чувствами. Ему казалось, что говорил он не с любимой женщиной, а с какой-то другой – с женщиной, которой он обязан радостями, уже изрядно потускневшими. Как трудно отринуть от себя этот ненавистный ему пошлый словарь, как мерзко быть его пленником.

«Нет, она придет!» – почти презрительно сказал он себе.

Избегнув многолюдья так называемого «собрания Вулфа», чьи нелепые полотна занимали одно из главных мест в здании, дикарски сочетавшем в себе литой чугун с изразцовыми плитками и известном как музей Метрополитен, они прошли по коридору в зал, где плесневели в никем не нарушаемом одиночестве экспонаты античной коллекции Сеснолы.