Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 120 – Эдит Уортон

Она устала от так называемых «светских людей», Нью-Йорк был радушен и даже навязчиво гостеприимен; она никогда не забудет, как было встречено ее возвращение; но когда схлынула радость от новизны, она обнаружила, что слишком, как она выразилась, «другая», чтобы принимать вещи, которые принимают все вокруг, поэтому она и решила попробовать пожить в Вашингтоне, где можно ожидать большего разнообразия людей и мнений. В общем, она, возможно, поселится в Вашингтоне, где ее дом станет пристанищем и для бедной Медоры, которая, по-видимому, истощила терпение других своих родственников как раз ко времени, когда особо нуждается в заботе и ограждении от матримониальных опасностей.

— Ну а доктор Карвер? Его вы не боитесь? Я слышал, что и он тоже живет у Бленкеров.

Она улыбнулась:

— О, Карвер больше опасности не представляет! Карвер очень умный человек, он хочет жениться на богатой, чтоб жена могла финансировать его планы, Медора же служит ему лишь в качестве рекламы новообращения.

— Новообращения куда?

— К участию во всевозможных безумных социальных проектах. Но знаете, эти люди интересуют меня гораздо больше, чем слепые приверженцы традиции – чужой традиции, – а их так много среди наших друзей. Мне кажется верхом тупости открыть Америку лишь для того, чтоб превратить ее в копию другой страны. – Она улыбнулась ему через стол. – Как вы думаете, стал бы Христофор Колумб городить такой огород и подвергаться стольким опасностям лишь для того, чтоб ходить на оперные представления с семейством Селфридж Мерри?

Арчер изменился в лице.

— А Бофорт? С ним вы ведете подобные беседы? – вдруг резко спросил он.

— Я давно его не видела. Раньше вела. Он в таких вещах разбирается.

— Ну да, это я вам и всегда говорил; нас вы не любите. А Бофорта любите, потому что он не похож на нас. – Оглядев пустую комнату, он устремил взгляд на пустынный берег и выстроившиеся в ряд по берегу чистенькие белые домики. – Мы на вас нагоняем смертельную скуку. Вы отказываете нам во всем – в собственном характере, цвете, разнообразии. Удивляюсь даже, – неожиданно вырвалось у него, – почему бы вам не вернуться обратно?

Взгляд ее посуровел, и он ожидал взрыва возмущения. Но она молчала, словно обдумывая его слова, и он испугался, что она сейчас скажет, что и сама этому удивляется.

Но после паузы она сказала:

— Наверно, из-за вас.

Было бы невозможно произнести слова признания столь бесстрастно, тоном менее лестным для тщеславия собеседника. Арчер залился краской до самых корней волос, но не смел ни пошевелиться, ни заговорить: слова ее были подобны редкостной бабочке, которая, стоит шевельнуться, испуганно упорхнет, но если не двигаться, соберет вокруг себя целую стайку таких же бабочек.

— По крайней мере, – продолжала она, – именно вы убедили меня в том, что под покровом унылой скуки здесь таятся и красота, и тонкое понимание, все то, что не идет ни в какое сравнение с вещами, что я так ценила в прошлой моей жизни. Не знаю, как объяснить… – Она нахмурилась в замешательстве. – По-моему, я до сих пор и понятия не имела, какой трудной и непомерной ценой приходится платить за величайшие наслаждения.

«Величайшие наслаждения – они ведь чего угодно стоят», – хотелось ему сказать, но мольба в ее глазах удержала его.