Книга Карл Любезный, страница 186 – Владимир Москалев

У принца Йоркского от изумления глаза полезли на лоб:

— Как же это так?..

— Довольно, принц, или, если хочешь, король! Ты задаешь слишком много вопросов. Мне одному сложно ответить на все, а также на те, которые тебе еще вздумается задать. Справиться с этим поможет одна из двух обольстительных волшебниц, к которым мы отправляемся тотчас же.

— Хорошо, коли так, я согласен.

Вскоре все трое уже шагали по вечерним улицам Парижа. Сгущались сумерки. Прохожих становилось все меньше. Племяннику Йорков неожиданно захотелось выяснить подоплеку ньшешнего инцидента. Весь вечер он думал об этом.

— Меня не оставляет мысль о сегодняшнем курьезе за обеденным столом, — проговорил он, когда они шли по улице Святого Варфоломея. — Почему именно сегодня это произошло?

— Король давно хотел высмеять бородачей и расправиться в этом смысле с главным поваром: совсем от рук отбился, — пояснил Рибейрак. — Насмешка и презрение окружающих — лучшее средство заставить непокорных повиноваться, а глас Церкви — мощное оружие короля.

— Отчего же его величество не издаст должный указ?

— Королевский указ — серьезная штука, а борода — ничтожная. Обе эти вещи несовместимы.

— Мне кажется, однако, что для такого представления можно было выбрать другой день. Зачем же это делать при гостях?

— Напротив, при гостях это очень даже удобно. Пусть они знают, что французский король не идет на поводу у двора, а решает все сам.

— Прибегая для этого к помощи шутов?

— Скучновато стало при дворе; отчего бы не дать шутам позубоскалить над теми, кто, по-видимому, никак не может понять, что король давно уже не ребенок, а властный монарх?

— Но ведь с шутами могут расправиться те, над кем они посмеялись.

— Шут — королевская игрушка; попробуй тронь! Но главное, фигляры — фигуры едва ли не священные, обижать их не рекомендуется. Считается, что они посланы с неба ангелами, дабы смехом искоренять человеческие пороки. Их опасаются трогать даже святые отцы. Во времена Людовика Святого некий монах наслал проклятие на голову шута за то, что тот прилюдно высмеял одного купца, жена которого в отсутствие мужа пригласила монаха к себе и, вместо того чтобы раскрыть душу, раскрыла ему свои объятия. И что же? Ангелы, увидев это, наказали монаха: он лишился своей мужской силы, а через год разбился насмерть, свалившись с колокольни. Другого шута — при Филиппе Третьем — побили палками за то, что он высмеял королевского адмирала, из-за бездарности которого был разбит флот в Арагонской экспедиции. Шут стерпел побои, а вот адмирал жестоко поплатился за свою месть: не прошло и трех дней, как его сбросила лошадь, и в кустах его укусила змея. Он не протянул и суток. С тех пор никто не решается поднимать руку на шута. Если возмездие со стороны небес затянется, то человеческий суд не заставит себя долго ждать: обидчика мигом вычислят, ибо лишь обделенный умом станет мстить тому, кто над ним смеялся.

— Но это еще надо доказать, — возразил царственный спутник.

— В камере пыток судьи за считанные минуты получат необходимые доказательства. Вот потому, государь, с шутами следует дружить, и глуп тот, кто этого не понимает и в силу этого однажды становится объектом для насмешки.

Уорбек, слушая, удивлялся, покачивая головой, но вопросов больше не задавал.