Книга Добрая фея короля Карла, страница 60 – Владимир Москалев

Беседа не прервалась. Назрела необходимость высказать все, что накапливалось годами, что вызывало боль, обиду. И снова возбужденно заговорили, но уже вполголоса, словно принуждала их к этому ночная тишина, сторожившая за окном.

— А Пуатье? – начал маршал де Вьенн. – Сколь надо быть недалеким умом, чтобы проиграть битву, где твои воины втрое превосходят числом врага! Но не просто воины – рыцари в броне, с копьями и мечами! А их перебили, как слепых котят! Где была твоя голова, Жан Второй? Почему ты не послушал Черного принца?^[19] Ведь он просил тебя отпустить его на свои земли, ибо не мыслил противостоять пятнадцатитысячной армии, имея столь малые силы, отягощенный к тому же награбленным добром.

— Его даже уговаривал не вступать в битву кардинал, посланный папой Иннокентием, – вставил веское слово аббат.

— Но он жаждал легкой победы, идя железом на кожу, мечом и копьем – на крючья и луки. И умудрился потерпеть поражение и сдаться в плен! А теперь Франция, умываясь кровавыми слезами, вынуждена собирать политые потом и кровью золотые экю на его выкуп!

— И собрано уже было немало; помог Лангедок, – поддержал д’Оржемон, – да только где они нынче, эти деньги, выжатые из народа, из вдов и матерей селян – умерших, погибших, растерзанных бандами наемников! Едва этот убийца – и нет для него слова мягче – вернулся из Тауэра, как возобновились пирушки, балы, турниры, выезды, охота… словно и не было битвы!

— Словно не полег у Пуатье цвет французского рыцарства! – прибавил аббат. – Словно нет никаких компаний^[20] и выкупа, и деньги некуда девать, кроме как на развлечения!

— А они нужны для борьбы с Карлом Наваррским! – бурно выразил свое недовольство прево. – Этот интриган опять что-то затевает.

— Чего заслуживает такой король? – продолжал д’Оржемон. – Ответ двояк: в лучшем случае – изгнания; в худшем – смерти.

Хранитель печати усмехнулся:

— Зато он не забыл учредить орден Звезды! Кому стала теперь нужна эта пустая погремушка из рук глупца? Лучше бы он бежал с поля боя или покончил с собой, как Митридат^[21]; это принесло бы монархии горы золотых монет, каждую из которых чуть ли не силой приходится отбирать у горожан и сельских тружеников.

— Ему не позволил это сделать рыцарский кодекс чести! – с иронией воскликнул прево. – Увы, это все, что у него есть. В этой голове не мешало бы чести поменяться местами с умом.

— Вне всякого сомнения, ведь у него была возможность. Ла Ривьер спас тогда дофина, крикнул и отцу, чтобы тот уходил, пока еще не поздно. Но этот Валуа упрям, как стадо ослов! Он рыцарь, вправе ли он удирать? Лучше сдаться в плен. И во что это обошлось? В три миллиона экю, или девять миллионов ливров, в то время как за простого рыцаря просят тысячу экю!

Гуго Обрио продолжал негодовать:

— Казна пуста, советники короля без стеснения запускали туда руки, и в этих условиях власть не находит ничего лучше, как «портить» монету, чем занимался в свое время Филипп Красивый! Гоже ли это и к чему приведет? Тамплиеров больше нет, грабить и жечь на кострах некого. Но нет второго Жака де Молэ и его проклятия!

— Оно рвется с наших уст и так же поразит Жана Валуа, как и Филиппа Капетинга, умершего в тот же год, когда его проклял последний тамплиер.

— О чем мыслит в эту минуту жалкий монарх? – вопрошал невидимого собеседника д’Оржемон. – Чувствует ли конец своего правления, который – надеюсь, все согласны со мной – неизбежен, несмотря на столь дорого купленный мир?