Книга Добрая фея короля Карла, страница 193 – Владимир Москалев

Очнулся я от карканья ворон; целая армия их слетелась сюда на пиршество. Наверное, мне выклевали бы глаза, съели бы нос и губы, если бы не мертвец сверху. Кое-как мне удалось выбраться из-под него, и я оглядел поле битвы. Англичане ушли и забрали своих, а наших… Их оставили умирать, как падаль. Цвет французского рыцарства! Они лежали полураздетые, все уже мертвые, ибо враги, снимая с них доспехи, добивали тех, кто подавал признаки жизни. Я был весь измят, поэтому меня не тронули, а с того, кто лежал на мне, сняли половину доспехов. И тут мне стало больно и обидно за своих: какие же мы воины, если не вернулись даже, чтобы предать земле павших! Что же король не отдал такое распоряжение? Кто для него лучники и рыцари? Сборище остолопов, о которых не стоит больше и думать. «Сброд» – вот слово, которое просилось на язык. И это наш король, которому мы служим, по чьему приказу проливаем свою кровь!..

Тут я увидел телеги. Кто-то выслал их, чтобы собрать убитых и захоронить в огромной яме, как дохлятину. Они были уже недалеко, и я попробовал подняться, хотел закричать, но крик не шел из горла, зато пошла кровь, и я вновь лишился чувств… Очнулся я потому, наверное, что продрог. Нас всех привезли на кладбище, уже раздетых, и прямо с телег стали сбрасывать в яму. Вокруг меня – трупы, один я чуть живой, и могильщики не стали бы со мной возиться, бросили бы к остальным. Я знал это, а потому, улучив момент, потихоньку выбрался из телеги и пополз в кусты, надеясь, что меня не заметят. Так и вышло. Могильщики дошли до последней телеги, вывалили из нее мертвецов и принялись засыпать яму. К ним подоспела помощь, и к вечеру они более или менее управились со своей работой. А я остался один умирать, прячась в высокой траве, меж кустов. Вскоре к этому месту пришли бедняки; они возвращались с поля битвы, собрав оставшуюся одежду, покореженные доспехи, кое-какое оружие. Мне повезло, что они с небольшими тележками проходили мимо. Сил кричать у меня по-прежнему не было; я выбрался из травы и пополз им навстречу. Они сильно перепугались, увидев меня, и хотели было удрать, но передумали. Смотрю, подходят, бормочут что-то на пикардийском языке. Тут силы вконец оставили меня, и я потерял сознание. Очнулся на полу – солома подо мной, под головой скатанная дерюга. Сидит бедняк, смотрит на меня, качает головой; к ранам моим стал прикладывать тряпки, пропитанные каким-то варевом, потом дал попить воды, укрыл другой дерюгой…

Помолчав немного, вспоминая и вновь переживая, отпив из кувшина, отшельник продолжал:

— С месяц, должно быть, провалялся я у него в хижине, пока встал на ноги; он, горемычный, делился со мной последним, что у него есть; а сам жил один: мать умерла от чумы, дочь сгинула в каком-то городе, а сын подался в ополчение, надеясь хоть как-то заработать на жизнь.

Осень и зиму я жил у этого селянина, помогал ему по хозяйству, мы вместе охотились. Весной я ушел от него и вновь поступил в армию короля, который на сей раз повел ее на Кале, осажденный англичанами. Но это уже была не армия; ее боевой дух упал: не верили ни солдаты в командиров, ни те в солдат, численность которых оставляла желать лучшего. Словом, это было уже подневольное войско, не имевшее намерения сражаться, больше похожее на стадо овец. Разбить его ничего не стоило нескольким сотням рыцарей. И все же мы подошли к Кале, наспех изготовившись для битвы. Но Филипп не дал сражения. Постояв какое-то время, мы повернулись и ушли, а жители, увидев это, сдали город англичанам. Тут и у меня упал боевой дух. Что же это за армия такая у нас? Весь цвет рыцарства погиб, а войско состоит всего из тысячи лучников, половина из которых со ста шагов не попадет в корову, и селян, не умеющих ни махать мечом, ни колоть копьем! А нас, рыцарей, – тысяча шпор. Но можно было бы дать бой и такими силами, если учесть, что враг измотан, голоден, солдаты умирали от болезней. Филипп Шестой не сделал этого… А жители со стен города смотрели, и им было обидно: что это за король такой, если не смог их защитить? Ведь они так надеялись на него! Говорили позже, что поступил он так по совету своей жены, Жанны Хромоножки; у той, как уверяли, был любовник среди рыцарей, и она боялась его потерять. Так и ушли мы ни с чем.