Книга Серена, страница 89 – Рон Рэш

— Другое дело, – одобрила Серена, – но пятнадцать за акр было бы лучше.

— Завтра же поговорю с ним, – решил Харрис. – Подозреваю, нам удастся выбить цену поинтереснее.

В лагерь они вернулись только в начале восьмого. Пембертон остановил машину перед конторой, где уже стоял «студебеккер» Харриса. Пожилой магнат покидал заднее сиденье неторопливо и осмотрительно – скорее из-за опустевшей фляги в кармане, чем по вине преклонного возраста.

— Хотите заморить червячка перед возвращением в Уэйнсвилл? – предложил Пембертон.

— Да, черт возьми, – ответил Харрис. – У меня от всей этой беготни вверх и вниз по течению разыгрался зверский аппетит.

Взглянув на жену, Пембертон различил усталость под ее отяжелевшими веками.

— Почему бы тебе не отдохнуть в доме, Серена? Я раздобуду Харрису поесть, а потом принесу ужин и нам с тобой.

Послушно кивнув, она удалилась. Хотя было уже семь, в здании столовой горел свет. Изнутри доносилось нестройное хоровое пение: исполнялся псалом «Поставивший горы силой Своею…»^[23].

— Мы разрешаем Болику проводить дополнительные службы на Рождество и Новый год, – пояснил Пембертон. – Я считаю, благочестие работников стоит нескольких лишних долларов в счете за электричество, хотя для нового лагеря постараюсь найти менее надоедливого духовника.

Харрис согласно кивнул:

— Религия – вот отличное вложение в бизнес. В любые времена предпочту ее государственным облигациям.

Пембертон и Харрис поднялись на боковое крыльцо и открыли дверь. На кухне было пусто, несмотря на брошенные на плите кастрюли и грязную посуду, выставленную рядом с полными мыльной воды бочками на полсотни галлонов каждая. Пембертон кивнул в сторону двери, которая вела в общий зал, где пение успело смениться звучной проповедью Болика.

— Схожу за поваром и подавальщицей.

— Я пойду с тобой, – решил промышленник. – Получу свою ежегодную дозу религии.

Мужчины вышли из кухни, гулко шагая по доскам настеленного на сваях пола. Рабочие и их семьи расположились на скамьях перед длинными деревянными столами: женщины и дети впереди, позади мужчины. Преподобный Болик стоял за двумя наскоро сбитыми вместе ящиками из-под овощей, служившими шатким алтарем. Поверх лежала огромная Библия в кожаном переплете, чьи широкие страницы с обеих сторон выступали за края импровизированной кафедры.

Пембертон пробежал взглядом по ближним к себе скамьям, отыскал среди прихожан своего повара и, сделав шаг вперед по свободному проходу, махнул ему рукой, подавая сигнал. Двигаясь мимо столов, он наконец нашел и подавальщицу, но та была так увлечена проповедью, что Пембертон добрался чуть ли не до самого Болика, прежде чем привлек ее внимание. Женщина поднялась и начала медленно продвигаться к концу скамьи, бочком пробираясь по узкому просвету между задами и коленями сидящих. Впрочем, Пембертон смотрел уже не на нее.

Мальчик сидел на коленях у матери, одетый в теплый серый комбинезон. Держа в руке игрушечный паровоз на колесиках, он с важной медлительностью катал его взад-вперед по собственной ноге. Замерев, Пембертон внимательно вгляделся в лицо ребенку. С того дня, как фотограф делал снимок, малыш заметно подрос, но это было не так важно. Пембертона больше поразило то, насколько четкие, тонкие черты обрело лицо мальчика, какими густыми стали у него волосы. И главное – глаза: темные, как красное дерево. Глаза Пембертонов. Преподобный Болик тем временем умолк, и в общем зале столовой воцарилась тишина. Перестав катать паровозик, ребенок недоуменно поднял взгляд – сперва на проповедника, а затем и на самого Пембертона, стоящего рядом. Несколько секунд они с мальчиком рассматривали друг друга в упор.