Книга Серена, страница 70 – Рон Рэш

Развернувшись, она прошла на кухню и поставила тарелку с вилкой на дубовый приемный стол, прежде чем устроиться у ближайшей к двери бочки. Взяв в правую руку щетку для мытья посуды, а в левую – кусок мыла «Октагон», она окунула руки в грязную воду и начала втирать темное мыло в жесткие щетинки, добиваясь пышной пены. Едва Рейчел успела взять в руки первую тарелку, кто-то из кухарок распахнул заднюю дверь. Женщина несла жестяную бадью, полную грязной посуды из конторы и столового серебра от хозяйского завтрака.

— Мистер Пембертон желает еще кофе, – сказала кухарка Бисону, старшему повару.

Хмурый взгляд, которым тот обвел кухню, скользнул по Рейчел и задержался на Коре Пинсон.

— Отнеси туда кофейник, – распорядился Бисон.

Когда Кора Пинсон покинула кухню через заднюю дверь, Рейчел вспомнила сидящую на лошади миссис Пембертон – с прямой как доска спиной, глядящую прямо перед собой и никуда больше. С чего бы ей глазеть по сторонам? Ей и дела нет до того, кто заступит дорогу ее драгоценному мерину. Со своей шикарной лошадкой она проскакала бы по любому, кто посмеет встать у нее на пути, и даже не обернулась бы посмотреть, кого втоптала в грязь.

«А это очень умно с ее стороны, – подумала Рейчел, – не подпускать меня к своей еде».

Встреча с поборниками создания парка была назначена на одиннадцать утра в понедельник, но уже к десяти часам Пембертон, Бьюкенен и Уилки собрались в задней комнате при конторе – курили сигары и обсуждали размер заработка в лагере. Харрис тоже расположился за столом, с видимым раздражением читая свежий номер «Эшвилл ситизен». Кэмпбелл стоял в углу, пока Пембертон не сверился с часами, чтобы кивком отправить его за Сереной.

— Что-то они рано, – несколько минут спустя заметил Бьюкенен, когда открылась дверь. Но вместо ожидаемой делегации властей на пороге появились доктор Чейни и преподобный Болик. Оба вошли без лишних слов, и Чейни немедленно устроился в ближайшем кресле. Державший черную пасторскую шляпу в руке Болик тоже уселся без спроса и выложил головной убор на стол. Пембертон не мог не восхититься такой беспардонностью.

— Преподобный Болик желает говорить с вами, – пояснил доктор Чейни. – Я сообщил, что вы заняты, но он настоял на своем.

Утро было теплым, и проповедник промокнул лоб и правый висок хлопчатобумажным платком, не касаясь при этом левой стороны лица, где кожа была стянутой и зернистой, хрупкой с виду, словно по ней прошлись рубанком: следствие пожара, пережитого в детские годы, как рассказали Пембертону. Убрав платок в карман пальто, Болик опустил на стол перед собой сцепленные руки.

— Поскольку к вам скоро явятся гости, буду краток, – заявил преподобный, обращаясь вроде бы ко всем, но глядя исключительно на Уилки. – Речь о повышении зарплат, которое мы обсуждали. Даже полдоллара в неделю составят огромную разницу для рабочих, особенно для тех, у кого есть семьи.

— Вы что же, не видели очередей на ступенях лавки? – спросил Уилки, чей раздраженный голос стремительно набрал силу от гнева. – Будьте благодарны, что у ваших прихожан вообще есть работа, в то время как у очень многих ее нет. Приберегите агитацию для своей общины, преподобный, и не забывайте, что служите здесь единственно благодаря нашей терпимости.