Книга Серена, страница 108 – Рон Рэш

Приподняв руку с воткнутой в нее иглой, Пембертон ухватил медсестру за запястье.

— Дайте я сам покачаю.

— Не думаю, что…

Пембертон стиснул ей руку с такой силой, что медсестра ахнула и, разжав пальцы, позволила ему завладеть насосом.

Глядя на часы, Пембертон выждал пятнадцать секунд и сжал грушу. Потом повторил операцию еще раз, ожидая услыхать шипение или, на худой конец, бульканье кровотока в темно-серой трубке. Но никаких звуков не было, как не было и возможности заглянуть в непрозрачную резиновую кишку. С каждым сжатием груши Пембертон прикрывал глаза, представляя, как кровь, пульсируя, перетекает из его руки в руку Серены, а оттуда поднимается в правое и левое предсердия. Пембертон представил себе и само сердце – обмякший, сморщенный мешочек, медленно расправляющийся по мере наполнения живительной влагой.

Через дорогу от больницы располагалась школа, и сквозь открытое окно приемного покоя до Пембертона долетали веселые вопли детворы на перемене. Вошедший в палату санитар помог врачу поднять ноги Серены и держать их врозь, пока тот проводил осмотр. Вновь прикрыв глаза, Пембертон в очередной раз сжал грушу насоса. Он больше не сверялся с часами; его пальцы сжимались сразу, как резиновая трубка наполнялась кровью. Прозвенел далекий звонок, и детские крики стихли: ученики вернулись в классы. Отойдя от Серены, старик-врач кивнул санитару, чтобы тот опустил ноги пациентки.

— Давайте сюда столик с набором для лапаротомии, – бросил доктор помощникам.

Медсестра закрепила на лице Серены марлевую маску и капнула хлороформа на ткань. Санитар подкатил металлический столик к каталке больной и откинул белую хлопчатобумажную салфетку; блеснула стерилизованная сталь. Пембертон смотрел, как врач поднимает скальпель и вскрывает тело Серены – от лобка до пупка. Снова сдавил в пальцах грушу насоса, когда правая рука врача скрылась в сделанном разрезе, на мгновение приподняла багрово-синюшную пуповину, а затем опустила ее на место. Потом врач погрузил обе руки в живот Серены и вынул оттуда нечто серое и вялое, созданное, казалось, не из плоти, а из мокрой глины. Кровь, измазавшая тельце, служила единственным намеком на возможное присутствие в этом скользком комке какого-то подобия жизни, хотя бы в прошлом. Пуповина свернулась петлей на груди плода; Пембертон не знал, соединена ли она еще с Сереной.

Несколько секунд доктор пристально разглядывал ребенка. Затем, отвернувшись, передал его санитару.

— Положи туда, – велел старик, махнув на стоящий в углу палаты стол.

Прежде чем вновь заняться Сереной, врач поинтересовался у медсестры, сколько крови успел перекачать Пембертон.

— Больше пятисот кубиков. Попытаться остановить его?

Врач покосился на Пембертона; тот молча помотал головой.

— Пожалуй, не стоит. Ему скоро не хватит сил сжать грушу – или же он потеряет сознание.

Пока врач зашивал кожу больной темной нитью, Пембертон повернул голову, чтобы взглянуть на жену. Слушал ее тихие вдохи и вторил им сам. У него кружилась голова, и он уже не мог сосредоточиться на времени или следить за разговором врача и медсестры. На игровую площадку у школы выбежала новая стайка учеников, хотя и эти крики вскоре стихли, сменившись тишиной. Пембертон попытался еще раз сдавить резиновую грушу, но уже не смог сомкнуть на ней непослушные пальцы. Он не переставал вслушиваться в их с Сереной единое дыхание – даже когда у него из руки вытащили иглу, а колеса каталки Серены скрипнули, отъезжая в сторону.