Книга Ожерелье княжны Гальшки, страница 110 – Александр Мартинович

— Богатое — понятие относительное.

Ей хотелось сказать: «Больше, чем ты имеешь», — но решила проявить сдержанность:

— Не сомневайтесь, не обижу.

— Поверю…

И все же Беата не сдержалась:

— Да что это мы с вами делим шкуру неубитого медведя!

Только после этого Зборовский решил откланяться, напоследок все же напомнив:

— Я надеюсь на ваше честное слово, княгиня.

В том, что ему удастся найти Сангушко, нисколько не сомневался. Одного хотелось, чтобы Верховный суд как можно скорее принял решение.

Сигизмунд Август не ошибся, что участие в похищении Гальшки князя Острожского усложнит рассмотрение вопроса. Это стало понятно уже по мере подготовки. У князя Константина Константиновича нашлось немало сторонников. Поэтому, чтобы надеяться на успех, было решено пригласить на заседание Беату. Это, скорее всего, посодействовало тому, что Дмитрия объявили вне закона.

Выступление княгини было настолько эмоциональным, проникнутым болью за невинную дочь, что даже те, кто поначалу собирались выступить против принятия подобного решения, выслушав ее, изменили свою позицию. Послушав Беату, можно было подумать, что Сангушко действовал как насильник, не считаясь с волей Гальшки. Княгиня особенно заостряла на этом внимание и неоднократно напоминала, что княжна, по сути, еще ребенок, оказалась не способна противостоять вооруженному насилию. А Острожский, вместо того чтобы образумить своего крестника, помогал ему.

— Окажись вы на месте матери, — рыдала Беата, — как бы поступили?

Она искала сочувствия у присутствующих и легко находила его. Были, правда, и те, кто не поддался таким убедительным аргументам и пробовал доказать, что Гальшка согласилась на похищение. А сделала это из-за того, что давно не находила с матерью общего языка. Доходило до того, что княгиня запирала дочь на несколько дней. Не столько о Гальшке беспокоилась, сколько о том, чтобы, выгодно отдавши ее замуж, приумножить свои богатства.

И все же суд к таким аргументам не прислушался. Над Сангушко нависла смертельная опасность. Это понимали все. Писарь Великого Княжества Литовского Евстафий Волович, который находился в дружеских отношениях с Острожским, а на суде пытался доказать, что Сангушко требует в отношении себя снисхождения, поспешил обо всем сообщить Константину Константиновичу. Он не оставлял надежды, что Острожский, благодаря своему влиянию, добьется отмены решения суда, что, правда, было маловероятно, или, на что хотелось надеяться, примет меры, чтобы молодой князь оказался в безопасности.

В письме сообщил:

«Дорогой мой и верный друг!

Я, к сожалению, ничем помочь не смог. Князь Сангушко присужден к банифации. А Беата наняла Зборовских, чтобы они убили его. Теперь все зависит от тебя.

Твой Волович»

Вызвав посланца по особым поручениям и передав ему письмо, наказал незамедлительно отправляться в Острог. Притом сделать это так, чтобы никто не догадался о цели визита.

Решительность проявила и Беата. Радуясь, что Сангушко не избежать наказания, поспешила уведомить о решении суда того, в чьей помощи нисколько не сомневалась:

«Пан Зборовский!

Негодяй объявлен вне закона. Ожидаю Гальшку и надеюсь, что Сангушко будет убит.

Костелецкая».

Письма к Острожскому и Зборовскому попали почти одновременно. Оба адресата находились в одинаково затруднительным положении, не зная места расположения Гальшки и Дмитрия. Острожский сомневался, живы ли они, потому что, как ни старался найти их, ничего не выяснил. Да и труднее ему было теперь действовать, поскольку решение суда становилось законом, а нарушить его вряд ли найдутся желающие. Одно оставалось Константину Константиновичу. Если жив Дмитрий, разыскать его и наказать, чтобы незамедлительно отправлялся за границу, где сможет чувствовать себя в безопасности.