Книга Верхние и нижние, страница 72 – Галина Калинкина

Весь день проездив, вернулся к вечернему чаю. Дома-то как хорошо, в саду, на дворе. Деревья свои. Спеющая августом груша. Стою перед ней как вкопанный. Такая сила высоты, буйство зелени и жёлтое узорочье плодов. А весною цветущая груша, как снежное облако. Белая фата Царицы Небесной. Совершенство. И берёзу-кривулю люблю. Жёлудь вот всякий раз говорил: сруби да сруби калеку. Ну как срубить? А если деревья – это переродившиеся люди, восставшие из почвы? Парадоксы на каждом шагу, поражаюсь груше плодоносящей, светлякам, соцветиям сирени, паутине, бархатистому шмелю, берёзовой серёжке, двойной радуге. Правильно ли живу? В доверии ли бытию? Собираю и коплю опыт радования. Кажется, всё главное уже пережито. На себя сердился, на Небеса не серчал. Хотя с трудом принимаю оставшееся. И бесконечно винюсь в несовершенстве. Куда нам до совершенства дерева, даже кривого.

В дальнем углу сада, левее пролома стены, где соорудили калитку при разделе земли, царствовало наше Дерево Счастья – бигнониевая катальпа. Я мог оставить оранжереи и псарни на стороне Большого двора, но катальпу я никак не мог отмежевать с той землёю. Ты увидала дерево-инородца на бедемаровской Лесной опытной даче. На бирке питомника значилось: завезено из Китая. Саженец мы выхаживали три года, думали, не приживётся. На четвёртый год катальпа пошла в рост, не остановить. Листья её стали размером с лопух, но видом с большое сердце. Каждый год в начале лета катальпа источала нежный дурманящий дух, а под осень обрастала красными стручками-свечками. Никогда не понимал твоего предпочтения этого дерева-сердца – мне милее наши берёзы и дубы, груша-колокольня и яблони-кутафьи. Но после твоего ухода Дерево Счастья стало мне особенно дорогим. Словно я перенял твою заботу о нём.

Люблю уют вечерних огней. Не за его благодушие и удобство. А за прямое указание на Господа. Вот тут, совсем рядом, непостижимо рядом, отстоит от тебя Господь. Он во всём. Люблю уют вечереющий за его указание на хрупкость существования, на обрывистость жизни. Жизнь есть прогулка в бытие из небытия. Вот сейчас поднимусь по ступеням, войду в дом, и комнатный свет смешается, смутится, засуетятся полутени, и нарушится покой стен. Другая жизнь пойдёт. Жизнь другого мгновения. И не вхожу, медлю. Любуюсь уютом Божьим. Совершенством месяца. Совершенством фонаря. Совершенством светящегося окна в полутьме. Под своими окнами брожу, как потерявший ночлег. Дует с реки. Яузские туманы наползают. Со двора гляжу на домашних в окне. Слышу их беглый разговор, не разбираю, что говорят, но весело и добро. Боюсь порушить их заоконное счастье. Боюсь стать виной их бед. Боюсь горячо думать о них, разрушить существующее. Боюсь мыслью погубить. Шатко всё, больно всё шатко.

Ночью наше Дерево Счастья кто-то срубил. Люди тьмы всё чаще о себе напоминают. Каким бы сложным, надёжным узлом ты ни привязал небесный воздушный фонарик-сердце своего счастья, придёт похитчик и обрежет верёвку ножом.

Лампа уговорила Огонька помочь с устройством благотворительного вечера и лотереи-аллегри для сбора средств на содержание раненых. Цель сбора стала решающим аргументом – Огонёк согласилась. Прислуга «наследников» помогла переместить коллекцию расписанной глиняной посуды из Малого дома в Большой, где в просторной швейцарской и на ступенях мраморной лестницы в два марша разместили специальные столики с лотками для продажи всякой всячины: приятных мелочей, сувениров, выигрышных предметов. Кроме тарелок, кувшинов и ваз, Огонёк решилась выставить свои акварели. И они шли не хуже практичных гончарных изделий. Агнии достался лоток на одном из двух лучших мест – у подножия лестницы с бархатными перилами, возле первой ступени. Сюда подходили все желающие подняться на ожидаемый аукцион мебели и фуршет. Постепенно Огонёк вошла во вкус и бойко справлялась с поручением хозяйки, поднимая билеты веером над головой и выкрикивая: