Книга Верхние и нижние, страница 71 – Галина Калинкина

Следующим днём, пока Агния была на дежурстве, Тася Голофтеева съехала от Грибовых. А ночью заоконную тишину грибовского дома нарушили странные для часов сна звуки, будто кто во дворе, не на улице, а именно во дворе, бил поленом по полену или в полночь дрова колол. Бил и затихал, словно прислушивался, и снова бил. Первым на крыльцо привратницкой выскочил Глеб в подштанниках и чёботах на босу ногу, за ним – полураздетый Максим Андреич с винтовкой «Mondragón». В саду парко и влажно, в тишине громко шлёпают капли с водостока, с веток деревьев. Глебка впереди с толстой свечой. «Ей, кто тут?» Грибов с винтовкой следом. Никого. Глухие звуки затихли. С улицы подобрался фонарь сторожа, но слишком далеко, за оградой. Дойдя же почти до пролома в стене между Большим и Малым двором, они увидели рухнувшую катальпу, словно сбросившую свои листья-сердца к их ногам. Из земли торчал рваный пенёк Дерева Счастья.

Дневник отлучившегося

На памяти возникла статья из «Новостей дня», вышедшая лет десять тому назад. Там говорилось о немецком издании, предложившем своим читателям интересную анкету: назвать десять величайших современников. Анкета вызвала интерес свыше тысячи читателей. Мы с тобой тогда обсуждали любопытный подсчёт результатов. Как оказалось, величайшим человеком нашего времени немцами признан Лев Толстой, получивший пятьсот два голоса, затем в порядке убывания шли: изобретатель беспроволочного телеграфа Маркони, драматург Ибсен, создатель фонографа Эдисон, натуралист Нансен, профессор Рентген, другие профессоры, художник – запамятовал его – и, наконец, Император Вильгельм II. Представь, Вильгельм входил в десятку величайших современников – тем самым ему отдавали дань уважения и восхищения. Теперь же он возглавляет Тройственный союз, несущий смерть и разрушения.

Спрашиваю себя и не нахожу ответа: отчего всё меньше волнует война? В 1914-м ощущал беспокойство, воодушевление, смешанное с попранной гордостью, с тревогой за страну, под бедою чувствовал силу объединяющую и яркую любовь ко всему русскому. В 1915-м стало стихать воодушевление. Поползли гнусные слухи про Царское Село, стали доходить армейские байки про продажность интендантов на фронтах, про бездарность руководства армией. Болел душою. Сейчас отхожу ото всех интендантов, от Ставки, бездарности высшего командования, «немецкого следа». Война точно уходит в дальние сны, а жизнь продолжается в яви. Важнее захромавший Ветер, важнее обожжённые больничным льдом пальчики дочки, важнее разрастающееся непонимание с сыном. Война оказалась невместимым в сознание событием. Две причины не дают ей воздействовать на душу: глупость затеявших и мудрость Господа. Ни на то, ни на другое повлиять не могу. Так что же виниться? Однако вину свою несу, как горбун несёт горб на спине, не в силах отодрать, избавиться и не осознавая причины такой Божьей награды.

Яуза заметно пополнилась. Дожди заливают. От сырости суставы ломит. Господи, воля Твоя, но дай нам силы переждать все дожди.

Навестил полицмейстера, сообщил о вновь открывшемся обстоятельстве – угрозах истопника отравить собаку. К вечеру прислали записку из околотка. У братьев Асинкиных произведён обыск. Собака не найдена. Никаких сведений о ней у подозреваемых не имеется. Да и как собаку могли отыскать в ночлежках при Кирпичном заводе, где братья нынче обретаются? Зато, как прописано в записке, найдены подпольщицкие улики, прокламации, подписанные каким-то товарищем Егором. Меня благодарят за сведения. Но к пропаже Пенелопы история эта явно не имеет отношения. Глеб какой-то странный стал, то ли корит себя, что на Власовых братьев напрасно наговорил, то ли иная причина. Всё ходит за мной с понурой головою, в глаза заглядывает. А на вопрос: «Что стряслось?» – уклоняется от признаний.