Книга Верхние и нижние, страница 44 – Галина Калинкина

«Почему Бог не забрал меня тогда же вместе с тобою?» Я много раз задавался этим трудным вопросом. Отметал всякие приходившие на ум ответы и остановился на одном: ещё ищет во мне Спаситель источник молитв. Небо у Него прекрасное, мысли у меня дурные.

Почему Бог любит всех нас: и жестоких, и подлых, и баловней, и изгоев? Друг к друг мы поворачиваемся теми сторонами, что злы, кривы и черствы. Мы тыкаем друг друга в бок булавкой зла. Мы наносим друг другу удары или ощетиниваемся, защищаясь. А Ему между тем мы видны в обнажённости: слабыми, жалкими, сподличавшими, не устоявшими, отчаявшимися, плачущими под одеялом от несправедливости или нелюбви матери, от предательства друга или измены близкого. Он жалеет нас, голых. И любит.

После обливания торса и занятий гимнастикой произошёл хищный разговор с Жёлудем. Тот снова заявился без приглашения и говорил о купеческой привычке зажать, обойти, слукавить, обождать, пока заимодавец сам заикнётся о возврате долга. Не купеческое это вовсе, а личностное. Жёлудь валит на русский характер, мол, у русского в характере тяга к лукавству: схитил, объегорил – добытчик значит. Враньё. Навет. Но люди такие попадаются. И всё это глубинное, индивидуальное, подушное. «Ищи в себе, – хотелось сказать Жёлудю. – Неча на весь народ пенять». Он в дурном настроении: в ипподроме выиграл, в винт тем же вечером продул. Остался в накладе. До чего же неприятный тип. Его взашей, а он снова тут как тут. Как человеку разъяснить, что от дому ему отказано? А падчерица его, говорят, заболела через неблагополучие, чахнет девонька. Как бы не милиарный туберкулёз. Огонёк над нею хлопочет. Надо бы пригласить к больной Спасова.

Жёлудь на меня удручающе действует, особо досадую на то, что прежде имел неосторожность поделиться с ним мыслью об избавлении от фабрики. Он с тех пор тычет в меня лупоглазо, и в липком взгляде его я читаю сомнение: здоров ли фабрикант Грибов психически, не душевнобольной ли? Не рекомендовать ли купеческому сообществу подвергнуть его экспертизе? При Жёлуде приходится особо контролировать себя, чтобы уж впредь не проговориться о вопросах наследства, о муравьишке, удивившем давеча жизнелюбием, упорно перетаскивавшем сосновую иголку и срывавшемся в пропасть с камушка, который я отодвигал мыском башмака. А уж про наши с тобой беседы, моя Агница, и вовсе не заикаюсь, тут уж меня не один кожевенник, а и доктор Георгий Фёдорович в жёлтый дом упечёт.

Вечером Влас Асинкин попал в участок. Мне принесли записку от урядника. Непонятно с чего – ни праздника, ни горя – напился, устроил в кабаке потасовку с такими же поддатыми, а после на околоточного налетел с кулаками. Куда-то несёт Власа неостановимо. Пусть посидит, сколько надо, вызволять не стану. Давал ему время одуматься, не решал с ним резко. Хотя с удовольствием самым подробным образом отлупил бы – давно заслуживает. Да вот незадача: никогда никого не бивал. Будем, значит, расставаться. Лазанье по деревьям и подглядывание в окна горничной простить можно, дело молодое, кто безгрешен? Рыбную ловлю наперекор приказам в воду с раскидкой не выходить простить сложнее, там штраф светит. Но издевательство над человеком вовсе непрощаемо. Как бы чудновата Макрина не казалась, а дама, к тому же в годах. Подло так насмешничать. Расстаться пришло время, вырос он у меня, да не поумнел. Рассчитаю подчистую, подъёмные выплачу, и простимся навсегда.