Книга Верхние и нижние, страница 43 – Галина Калинкина

Ртищев шёл не спеша, в раздумьях, но подмечая, как разнится сажень за саженью береговая линия. Высокая трава кое-где расступалась, и тропинки раз за разом сворачивали к мосткам. Когда-нибудь берега здесь обнесут гранитом и чугунными перилами, выстроив набережную, – не за горами. Пока же у каждого из вросших вдоль Яузы домов по улицам Генеральной и Лаврентьевской имелись свои мостки в воде и малый пляжик с рыжим песком на вытоптанном пятачке. В одном месте плескались голопузые бесштанные мальцы: двое – совсем крохи, третий постарше. Никто не смотрит за ними из взрослых. И Ртищеву недосуг: чужие дети никогда не занимали его, но беспокойство всё же укололо. В другом месте дебелая девка полоскала с прогнувшейся под её весом доски бельё. Чтоб в Яузе полоскали, уже редко увидишь. Но деваха с закатанными выше локтя рукавами и подобранной под живот юбкой, обнажившей рыхлые белые икры, всё водила и водила тряпицей в воде, не вытаскивая. Кажется, плакала в воду. Чужие слёзы, как и чужие дети, редко занимали его. Все люди подряд не стоят сочувствия, только некоторые из них: когда симпатичные, а когда самые несчастные.

Кое-где у сходен в покое чалились лодки; в кусты вытащен расшитый карбасик, перевёрнутый вверх дном и ссохшийся без воды на солнце, как перезрелый гороховый стручок. Пора сворачивать к городу от реки. В раздумьях о двух домах, в промельках мыслей о Евлампии, Агнии, об Иде дошёл до грибовских мостков, подряд стоявших в паре, как связка Большого и Малого дворов, надел ботинки на босу ногу и выбрался из зарослей осоки, словно камышовый кот. Дорожка вела и дальше берегом, с окраины в центр, к мосту, к Москва-реке, к Кремлю краснокаменному. На углу Лаврентьевской и Введенской возле уличной колонки плещутся ребятишки, у всех уже одежонка насквозь мокрая, а всё верещат, как нахохлившиеся воробьи в весенней луже. А мысли теперь вились вокруг Иды – дамы с подмоченным провенансом.

Дневник отлучившегося

Сегодня обливался ледяной водой на дворе. По-прежнему подтягиваюсь на турнике до двадцати пяти раз. Делаю гимнастику с гантелями. Разве что хожу меньше – без тебя и ходить нет желания. Стал быстро уставать, и всё-то хочется прыгнуть в коляску к Гермогену, а тот и рад. Как скажу ему: запрягай, так воспрянет мой эквит. Засвистит, как хунхуз, и давай Радость с Ветром выстраивать. Нарядит, упряжь праздничную выправит. Хоть бы и поменьше плюмажей, хоть бы и без них, поскромнее. Так нет же – вычурность любит. Лошадки заждались бега, с места рысью берут, потом намётом. Пенелопа же сердится, что дома оставляют, но в коляску впрягаться не пожелала бы.

Ветра со скита опочецкого пригнали. Радость – с журавинского конезавода из-под Зарайска. Тамошние тулубьевские лошадки знамениты. Хотя, говорят, и тулубьевская конеферма в упадок пришла. Нынче всё в упадке: и век, и человек. Огонёк любит ездить на Радости верхом в Немецкую слободу, к прудам Банному и к Сапожку. Иногда Лампа берёт её в свой «вертеп», скачут кавалькадой за город, английские сёдла, английская посадка, кажется, и шлемы, и платки шёлковые из Англии у неё. На даче в Вишнях устраивает охоту на англицкий манер. Собирает знатный кортеж из рахмановской усадьбы и из аигинского поместья.

Едва август начался, вокруг лету рады, а я мыслями перегоняю и вижу в тяжёлом, налитом листе дуба и берёзы усталость, знаки осени. Снова намечается гроза – вообще нынче идут дикие грозы. Август умучил дождями. А дождям всё равно, живы мы или мертвы: они льются неостановимо. Днём бывает жарко, но холода поспешают. Подходят тоскливые русская осень с русской зимою, и мысль на шесть месяцев перемещается с простора и воздуха в застенки. Замедляется кровь, выветривается летняя нега, исчезает в душе бесшабашность, гаснет летняя примирённость с несовершенством мира. В холода снова встают вопросы. «Почему люди воюют? Почему убивают? Почему не живут вечно, старятся и умирают?»