Книга Верхние и нижние, страница 33 – Галина Калинкина

— Максим Андреич выкупил её у Голубкиной и держит у себя. Мне наверняка известно! Она не даст мне спокойно спать, пока я её не заполучу.

Послышалось: «…пока её не расколочу». Все поняли: речь о бюсте, так не понравившемся модели. Злая «голова фараонши» запрятана в сундучок с опилками среди разного рода чердачного скарба. И не далее как утром Манечка говорила те же слова: «Она не даст мне спать». Светёлка горничной как раз в антресолях близко от чердачной двери.

Негодование быстро сошло, вероятно, истинной причиной визита стал Илюша и надежда на примирение с ним, в чём Евлампия Пална ни за что прилюдно не призналась бы. Огонёк даже разочаровалась: ничего забавного не последовало. Илюша снова сдался без боя, «фараонша» милостиво позволила свите увести себя во дворец.

Едва они ушли, Огонёк вскочила в шёлковых стерлядках^[2] на стул, вытянула вперёд руки и, изображая печального поэта, восклицала в потолок:

— Рубиновая, рябиновая! Благосветная, благовестная!

Тася прыснула со смеху, рассмеялись и секретарь, и Манечка – так уж забавен показался театральный жест Агнии. Однако Макрина Фелицатовна упрекнула:

— Вы не гимназистка, Агния Максимовна. Кошмар!

После ухода женатиков игра расстроилась. На повторное предложение присоединиться тётка отвернулась и промокнула глаза платочком. Вскоре, и вовсе нарушив устоявшийся порядок, она поднялась к себе наверх часа на два раньше против обычного. Огонёк недоумевала, не разглядев разгадку в стрекозиных глазах и тёткином демарше. Горничная нарочно громко гремела буфетным сервизом, вечерний чай давно пора подавать, менять бархатную скатерть на холщовую, а им всё играется. Секретарь с Тасей тянули не клеящийся разговор.

— В учителя мне нельзя. Мой грех в бесхарактерности, – печально сообщила Тася, подперев голову рукою. – А ваш?

— Вряд ли это всем интересно, – секретарь уклонился от прямого ответа.

— Не увиливайте, – вяло настаивала Тася, одной своей половиной вся как будто бы не здесь, а другой всё же любопытствуя.

— Мой – в нерасположенности к добру. Я к людям холоден, не люблю их, – ответил Ртищев.

Агния неожиданно для себя выпалила:

— Холодное сердце, а вы калош не носите?

Тася сделала страшные глаза: «Зачем ты?!» Огонёк, дурачась, вскочила, обняла Тасю за плечи и на ухо ей прошептала: «Есть ли в нём героическое, в каждом мужчине должно быть героическое…» И тут же на неловкое недоумение за столом громко сообщила:

— А я на курсы сестёр милосердия поступаю.

И, так и не растопив молчаливого недоумения в глазах напротив, добавила:

— Курсы Общества русских врачей…

Обсудить новость не успели. Через переднюю в зал долетел бас Грибова. Хлопанье дверей. Грозное рычание Пенелопы. Заливающийся в медном гневе колокольчик у вешалок. Громкое возмущение Жёлудя, где его зонт, почему никто не подаёт, да уберёт кто-нибудь пса или нет, где падчерица, немедля домой! Оправдывающийся Глебка. И схватившаяся за виски, разрыдавшаяся Тася.

Агния снова обняла подругу за плечи:

— Ну, слава богу! Прорвало. Я вас, Таисья Осиповна, от себя не отпущу. У нас заночуете. Ну, тише-тише, сама бурбону скажу, сама улажу.

Огонёк вышла в переднюю, надёжно закрыв за спиной двойные витражные двери в залу. Пенелопа лаяла и бросалась. Глеб пытался оттащить собаку за ошейник. Секретарь поил водой Тасю, поддерживая её трясущиеся холодные пальцы своей тёплой ладонью и перебарывая желание поцеловать этого нравного ребёнка в ровненький пробор на макушке.