Книга Верхние и нижние, страница 152 – Галина Калинкина

— Да я и сам такого безобразия не представил бы.

— Уж так прямо и безобразие… Как бывший доктор вам скажу, среди прибывших всего один случай голодного тифа, два холерных случая и один потерявший рассудок. Удивительно немного!

— И страдающие бессонницей. И с кишечным расстройством. И один раненный штыком.

— Мне неизвестно.

— И… рисовальщик.

Спасов сощурил глаза. Дикий взгляд, зверино плотоядный, при благодушной внешности русого удальца.

— Напрасно принимаете в нём участие. Напрасно. Опорочил пролетарскую власть. Распространял контрреволюционные настроения. А по чьему наущению?

— Вы стали говорить газетным языком, Георгий Фёдорович.

— Так доходчивее.

— За что мы задержаны?

Доктор улыбнулся, светло обвёл фигуру Ртищева прозрачно-голубым помягчавшим взглядом.

— За погоны и аксельбанты. Нарочно в мундире явились?

— Зачем держите?

— Вам не нравится тут?

— Не ведёте ведь перепись. Тянете.

— А форма на вас недурно сидит. Погодите-ка.

Спасов скрылся в глубине кабинета. Ртищев отошёл от окна. На его место немедля протиснулись двое и принялись терзать непротрезвевшего коменданта.

На плацу Спасов попытался отечески приобнять Ртищева. Но тот напрягся, не сделав движения навстречу, и взглядом удержал. Спасов заметил, остановился в полужесте:

— Твоё время пришло, мечтатель. Теперь вот сочиняй лыжные крылья Нансена и подводные дирижабли. Страна Советов приветствует изобретателей. Восторжествовала власть народа. Исполнилась давняя глубинная мечта. Над чем думаешь нынче под мировыми ветрами?

Ртищеву хотелось сказать, что думает здесь, как пробиться к чану с водою, получить свои тридцать ложек супу или как раз куда укрыться от ветров. Но сказал совсем другое, что думает о ложности положения и не столько в казармах, сколько во всей стране. Красной власти помогают и сопутствуют те, кто осенял себя крестным знамением, кто не входил в церковь, не сняв шапки, кто не принимал пищу без молитвы, не переступал порога комнаты, не помолясь на красный угол, кто вечера не проводил спокойно, если в доме его не теплится лампада, дня не начинал без утреннего молитвенного правила.

Его визави морщил лоб и поджимал губы:

— А?..

— Вы лишили их всего, что сами имели. Колокольного звона, поклонов благовесту. Нарочно лишили важного.

Спасов смотрел равнодушно и мимо глаз Ртищева.

— Скучно мне с тобою, секретарь.

— Вы нарочно лишаете людей сколько-нибудь уместных знаний. Забиваете им головы злыми фантазиями о мировом господстве, которые я лично презираю.

— Твой презрительный протест – это недальновидность. Даже глупость.

— Вы правды их лишили. Человека разменяли на идею.

— Цена человеческой жизни сильно завышена.

— Вы подлог совершили. Гнусно это!

Взгляд Спасова становился всё холоднее, словно зрачки вымерзали, покрываясь корочкой льда. Спасов перестал улыбаться. За спиной объявился ординарец с двумя солдатами.

— Тля недодавленная, ты не понял, что ли? Власть дотянулась до твоей шеи. И не газетным языком. А языком петли, палки, пули… Родину любить надо, а вы не умеете, готовы её Антанте сдать.

Ординарец придвинулся, опустив руку в карман; жест, инстинктивно читаемый как опасность, не остался незамечен. Солдаты грубо схватили Ртищева с двух сторон. Он тут же выдернул одну руку. Внезапно резко, двумя щелчками раздались выстрелы, вспугнув с карниза и брусчатки стаю голубей. Голуби взлетели, подняв за собою в воздух и сухие листья. Спасов процедил: «Оставьте его!» – и поспешил на звук выстрелов.