Книга Голое поле, страница 99 – Галина Калинкина

Ночью договорились спать попеременно. Первым дежурить вызвался сам Крахмалов, подремавший днем. Возница свернулся калачиком на топчане, да и засопел. Родион долго по небу ходил в прорехе крыши – не спалось. Южное небо не чета слабеющему московскому, северному. Над Москвою вечерами с пяток звездочек отыщешь. А тут в чернющем небе звезды горстями собирай. Как сон забрал, не заметил, показалось, что и заснуть не успел, а купец снова за плечо трясет: «Родион Романыч, силен ты спать». Оказалось, волки подступили. Стая. Не меньше четырех. Тявкают, лают, воют. Носятся совсем рядом. Забеги делают, ближе-ближе. Лошади волнуются, возница факелом размахивает, отгоняет зверя. Волки щерятся, взвизгивают, а наступают, приближаются. Родион второй факел схватил, поджег от огня первого. С двух сторон с возницей заходить стали, как бы окружая волков. По спине страх бегает, ночная прохлада да испуг кожу до озноба студят. Как бы зверь с тылу не наскочил на человека или лошадей. Но тут резко разрезал черноту ночи выстрел, купец с облучка по стае выпалил. Второй раз саданул. Волки, скуля и воя, отбежали. Путники затушили факела, снялись, какой теперь ночлег. Дрожавшие лошадки припустили, спеша оставить опасное место. Ночь отходила, чернота выцветала как черный бархат от прямых солнечных лучей. Купец перехватил внимательный взгляд десятника.

— «Зауэр», новой модели. Недавно прикупил. Все опробовать хотел, растудыть его. А ты рисковый, – купец одарил ответным цепким взглядом.

Дальше ехали молча, словно рыбы снулые. Каждый о своем думал, а может, и об одном: о мелькнувшей перед ними угрозе смерти. Бывают в судьбе пограничные моменты, в какие понимаешь всю связь свою с миром живых и одновременно с миром мертвых, со случайностью и с Божьим замыслом. Наверное, тогда только и осознаешь, как привязан к жизни.

Степь просыпалась: солнце показалось неспелой репкой из грядки, засвиристели мелкие птахи, закачали крыльями-коромыслами стрекозы. Момент пробуждения природы вызывал безусловное, безудержное счастье. Ведь что в природе самое бесценное и примиряющее? Ее грандиозная, подвижная свобода. Оставшаяся часть пути пришла без злоключений, к вечеру начавшегося дня прибыли в село. Во флягах не осталось ни капли воды.

Село Кирпичниково в округе считалось крупным рыбацким поселением, стоящим на четырех буграх, а дорогу имело одну: к лабазу купца Крахмалова. Слободку его так Крахмаловкой и звали, дорога тут хоть имелась, да выложена где полусгнившими досками, где валунами-булыжниками, заметенными толстыми пластами песка. Остальная проезжая часть улиц и возле почты, и у базарной площади, оставалась поныне непокрытой, струилась селевыми ручьями в межсезонье, плотно утаптывалась снежком зимой и клубилась густой пылью летом. Летом всякая несущаяся по колдобинам телега или скачущий во весь опор всадник поднимали вокруг себя мутное марево и на секунды превращали кирпиченские улицы в декорации миража.

Пыли вокруг много, а чистота улиц поражала: ни свалок, ни отходов, ни скотобойни, домики побелены по глине. Живут тут с распахнутыми дверями, дома не затворены, даже если хозяева отбыли по делам. Ну разве что на палочку закроют: стало быть, знак дан – не входи. Двери лишь от жары прикрывают. Солнышко и ветер бьются в заклеенные обоями, газетами, почтовой бумагой окошки, но те стойко выдерживают искус и не отворяются днем, разве что ненадолго ранними короткими ночами, когда воздух тяжел, насыщен ароматами отходящей от жара листвы. Потому все жилища в селе походят друг на друга рыжими, заросшими песком крышами да слепыми окнами. Кровлю покрывай хоть дранкой, хоть черепицей, крась в веселенький сурик или не крась, а через месяц-другой ту же крышу не отличить от соседской, рыже-бурой. Песочек здесь имел примесь красноватую, как русское золото, с оттенком крови.