Книга Голое поле, страница 100 – Галина Калинкина

При всем том – при всех разгулах стихий: водной, солнечной и ветряной – в селе неостановимо идет жизнь; бьется под высоким берегом река и ласково выплескивает осколки фаянса и фарфора – улики былой жизни ордынских поселений – на низкий берег, всходит и опускается в реку белое выцветшее солнце, орут стайки пересмешников над дохлой рыбой, коровы охлаждают бока в ильмене, как сухие корки сохнут пузом вверх карбасы у воды. Колесным пароходом, ходившим дважды за день: утром и вечером, можно добраться до Бузулука и Астрахани. Живи да радуйся. И всего-то малости не хватало, не увидать золотого креста, блеска сусальных куполов, не услыхать благовеста над рыжими крышами – нету в селе церкви.

Осень, вытянувшая силу из лета, и осень, уступившая зиме, вместили в себя множество событий: поиск нового жилья, набор артели, начало стройки, сдачу зачетов на квалификацию, экзамены, новые знакомства, старые письма. Родион отныне чувствовал себя сельским жителем, отчасти даже степняком. Городские привычки отходили, и многое вообще оказывалось ненужным, ложным. Выполнив нехитрый утренний туалет, наспех перекусив, отправлялся на стройку и там пропадал до вечера, деля хлеб с артельными. Почти ничего не знал о внешнем мире, осознанно отстранялся. Возвращаясь к событиям большой жизни лишь с получением писем от Валентина Петрова или в разговорах с наезжавшим в Кирпичниково из Енотая хозяина-купца, Родион жил бирюком, чему радовался и одиночество свое ограждал и берег. Бездетная пожилая пара, у которой стоял на постое, приняла его всем сердцем и ничем не досаждала, ну разве что пеняли иной раз постояльцу на плохой аппетит. А в остальном все нынешнее существование его свелось к жизни на стройплощадке, непростой, но осмысленной. Самым важным событием осени стала выплата большей части долга матери. Вовсе покончить с долгом рассчитывал по окончанию зимы.

Строить начали с лекарни, потому как имелся фундамент, заложенный прошлым годом сбежавшим астраханским архитектором. А закончив больничный корпус, зимой планировали начать возводить школу. Остов фундамента торчал на виду возле трех крахмаловских кирпичных зданий: лабаза, хлебопекарни и купеческого дома и жутко раздражал самого купца. Его дома с балкончиками, эркерами, с окнами-фонарями, с ажурной лепниной по фасадам, самые заметные среди остальных построек, составляли гордость села. Теперь, под стать белокаменной пекарне и лабазу, вырастало рядом стройное здание кирпичниковской больницы.

Жары стояли-стояли да ушли. Нашли ветра. Лист зашумел с трескотней. Степь поблекла на несколько тонов. Но в проявившейся блеклой скудости она стала более прозрачна и охватна глазу, словно уходит за край живого и сущего. Единственным развлечением, какое позволял себе приезжий десятник, стали прогулки на лошадях. Вечером, час-полтора, пока не осела ночь, а ночь тут приходила внезапно, без сумерек, он скакал по степи на купеческих лошадках. Уезжал на камышовые ильмени, иногда к реке-старице, высохшей до дна. Рядом с конем сердце оттаивало, и, казалось, оно не заледенеет, не ожесточится. Зарывался в гриву, как в волосы женщины, и затихал. Местные лошадки отличались от зарайских и журавинских короткими шеями, горбоносостью головы, приземистыми фигурами. Зато скакали неутомимо. Объездив нескольких, остановился на гнедой кобыле. И та радостно встречала его вечерами и от конюшни переходила в галоп.