Книга Голое поле, страница 103 – Галина Калинкина

Из троих выделился конник с казацкими лампасами на штанах и нахрапом давил на всадницу, успокаивающую коня под собой. Конник и всадница громко заспорили на своем. Родион по интонации понял, дело принимает серьезный оборот, пытался вырваться из окружения, но те четверо не пускали, пихая гнедую и грозя пиками всаднику. И тут же подхватили сбрую, не давая Родиону управлять лошадью. За своими попытками вырваться он просмотрел, как конник в лампасах выбил девушку из седла, сам соскочил с лошади, уселся на лежащую на земле и несколько раз ударил ее по щекам так, что шапка-буслэч свалилась в сторону и по грязи растоптанного снега рассыпалась коса. Девушка вскрикнула. Родион, срываясь с места, заорал на четверых своих стражников: «Прочь, прочь с дороги». Поднял хлыст над головой. Замахнуться не дали, вырвали. И один из напиравших всадников попытался выбить русского из седла. Кеке на голову нахлобучили шапку, подняли на ноги.

В то же время кто-то из конников заметил в тростнике лисий выводок. Спугнутые лисицы заметались под копытами коней, оказалось, они прятали от человека народившееся потомство – лисят, вылезших из норы, похожих на любопытных щенков с белыми хвостами. Взрослые лисы тявкали, малыши поскуливали. Два воина, хохоча, закружились на лошадях возле норы. Стали, переговариваясь, хороводом гонять тявкающих лисиц и повизгивающих щенков, соревнуясь, кто ловчее подденет пикой метущееся зверье. К охотившимся присоединились еще двое.

И лишь некоторые из конников, не отвлекаясь на забаву, наблюдали, как их старший перевалил девушку через круп своей лошади и сам вскочил в седло. Родион, воспользовавшись суматохой, резво направил гнедую к коннику в лампасах. Но тут же наскочил на копье, больно кольнуло в грудине. Поднялся одобрительный гул. Приветствовали удачливого охотника, который сумел проткнуть щенную лисицу и посадить ее на копье, как на кол. Громко одобряли мастерство собрата. Кеке не сопротивлялась. Тот, что в лампасах, резко свистнул и гаркнул на своих. Все тотчас бросили беснующихся лисиц, сгрудились в один плотный строй и понеслись с места в галоп. Последний конник налетел своей лошадью в бок волнующейся присутствием лис гнедой кобылы, свалив с нее всадника и тут же помчавшись догонять отряд. Родион поднялся с черного вытоптанного круга на белой парусине степи, полез за пазуху, где горело и жгло, и, вытянув руку, увидел ладонь в липкой крови. Надо было подзывать отбежавшую гнедую, лисы с лаем бросались на пешего. Одна лишь щенная лисица бездвижно лежала рыже-серой горкой в снегу и в нее тыкались носами лисята.

Следующие несколько недель Родион провел в постели, отказавшись ехать в Енотай или Бузулук в больницу. В постели встретил переход одного года в другой. Крахмалов привозил из города лекаря. Прописанные порошки и мази, заботливый уход хозяев дома и отменное здоровье обещали вскоре поставить раненого на ноги. Купец своими связями избавил «больного» от визита пристава, сам вызвался разобраться с калмыками, нарушившими негласные условия мирного сосуществования в степи. По итогам выяснений и переговоров отара Крахмалова приросла десятком баранов. Кеке увезли в горы Ергеней, откуда долетела молва: громко, богато и наспех девушку выдали замуж. С того времени архитектор голубку с голубыми глазами и иссиня-черной косой видел лишь во снах. Там во снах калмычка приходила не одна, а с тенью другой девушки, лица которой он не разглядел. Кеке грозила пальчиком и приговаривала: он мой, моей руки просить будет, а ты с другим обручилась, он мой. И хохотала, колокольчики ее смеха долго звучали во снах архитектора, начавшего, по словам купца Крахмалова, новый, тысяча девятьсот четырнадцатый год с глупого, безрассудного схлеста. Лежать и болеть в праздники обидно, а тут в голову лезли мысли о праздничной зимней Москве, о Вальке, редко писавшем письма, о его героическом поступке спасения незнакомого машиниста в загоревшемся паровозе и о собственной бессмысленной, негероической стычке.