Книга Голое поле, страница 96 – Галина Калинкина

С отставкой не всякий справляется. Осознание ненужности точит сердце как термиты дерево. Но прежде полной отставки, полного фиаско и полного эпилога р. Б. Дормидонт поведал историю Хранителей времени, времен, прошлого и будущего, укрыв записи в потайном ящике сундука-комода и завещав его московскому племяннику – единственному наследнику по мужской линии. Умереть и сделать что-нибудь еще».

Здесь Бог-солнце дарил человеку щедрый жар жизни наравне с щедрой смертельной опасностью. В годы высокого паводка с мая до июля, особо в апогей июньского зноя, бесилась, с ума сходила в безумном танце неведомо откуда являвшаяся каждой поздней весной мошка. Местные звали ее мошка́. Полчища мошки, словно ордынское племя, внезапно налетали на человеческое стойбище и зависали над ним в гнусном своем верчении, предвкушая кровавое пиршество, норовя выкусить, урвать кусок плоти человека или домашнего животного. По три-четыре недели люди прятались в жилищах, укрывали в хлеву скот. Изредка по неотложным надобностям смельчаки перебегали от укрытия к укрытию в масках, платках, сетках, береглись, как могли. Но с неосторожными случались в здешних благодатных местах трагедии. Когда гнус, от которого не отмахнуться, не продыхнуть, лез в глаза, ноздри, с глотком воздуха проникал в легкие и набивался там, то вызывал скорый отек, доводивший до летального исхода. А с месяц попировав, накружившись в гибельном фокстроте, смертоносное полчище, так же внезапно, как появилось, в конце июня исчезало шеренгами, сбитыми в боевую коробку, перемещаясь в другие земли в поисках новых жертв, или, чуть припоздав, само разом гибло под накалом нарастающего зноя.

Здешнее астраханское небо переливалось всеми оттенками синевы: от безмятежного незабудочного до верескового и даже густого кобальта. Дожди скупо орошали земли, за лето могло побрызгать на растрескавшуюся корку почвы два-три куцых дождичка. Скудеющая из года в год река дарила свои беспокойные воды всем селившимся по ее руслу, но и она оказывалась безжалостна к человеку, разбушевавшись штормовой волной или в половодье заливая пороги и подвалы ближайших к берегу жилищ. Моряна нагоняла с Каспия волну, прибыль воды гнала косяки рыбы. Стихия ветра – свежак или сиверка – казалась ласковой к коже человека, заботливо сдувала с нее нещадный жар зноя, но временами поднимала песчаные бури – предвестники смерчей. К тому же различали тут штормяк, гниляк, мокряк и сгонник. В разгул ветряной стихии люди немедля прятались. Иногда пеший перекорщик или случайно застигнутый путник получали горсть песку в глаза, слепли на время, пока не проплачутся, не отплюются и не дождутся, что «черная вьюга» угомонилась. Бешеный ветер поднимал барханы, и песок скрипел на зубах путника.

В село Кирпичниково Енотаевского уезда добирались на перекладных; последнюю часть пути на двух лошадках, впряженных в кибитку, загодя посланную навстречу хозяину. Возчик забрал купца и десятника у тупиковой станции железной дороги за восемьдесят верст до села. Путь лежал степью, с продвижением на юго-восток все заметнее переходившей в полупустыню. В открытом экипаже выдержать переход трудно, крыша кибитки слегка ослабляла жару. Крахмалов нарадоваться не мог попутчику. Прошлым годом выписывал себе в Енотай архитектора из Астрахани, так тот чуть не разорил дочисту, все про дипломы германские талдычил. Молодца московского надо бы тут удержать хоть на годок, тогда можно сильно продвинуться по стройке, планы на которую не одно лето в уме перебирались. Всю дорогу купец нахваливал местный благодатный край, дающий по два урожая в год. Хвастал фортуной: прежде обнаружил тут залежи селитры, а считалось, всю селитру поблизости выкачали за прошедшие пятьдесят лет.