Книга Голое поле, страница 83 – Галина Калинкина

Размышления Валентина прервала кастелянша, прикрикнув: «Хватить у стола-то бродить. Иди ужо гостий встречай». Не обходится она без цука. Коридорную прошмыгнул, на ходу бросив взгляд в большую гостиную, там кто-то из пациентов мирно играл в шахматы, кто-то, как всегда, челночил от стены к стене, утеряв способность сосредоточиться. Во входных дверях на табуреточке комендант сворачивает табак для трубки. Солнце жарит через листья плюща, обвившего крыльцо плотной вязью. От ворот приближается уверенной пружинной походкой Филипп, чуб мягкой волной откинут со лба, глаза лучистые, ямочки на щеках. Солнце, лето, тепло кого хочешь осчастливят. Прошли с Филиппом в беседку у монастырской стены. Напротив флигеля высоченный дуб, посаженный монахами на их территории, а листвой дающий тень двору при Доме трезвости. Болтали о чем угодно, как сговорившись до поры обходить тему ссоры. Из беседки хороший обзор двора с воротами, с многоступенчатыми крылечками дома и флигеля, стоявшего в стороне, но вместе с главным зданием больницы и складским подворьем составлявшего стройный ансамбль больничной слободки. Вот из флигеля в главный дом вальяжной походочкой грибника прошел старший ординатор, лысый и свирепоглазый, но веселый и словоохотливый. Вот вернулся из города, стуча тростью, дядя, доктор Арсений Акимович. Наконец затрубил клаксон, комендант раскрыл ворота, во двор на визгах влетел автомобиль; Зося с Женечкой, перешучиваясь и хохоча, поднялись на крыльцо. Запаздывал один Тулубьев. Хоть бы не передумал приходить.

— Ну, что же, прекрасные дамы и бравые молодцы, – взял инициативу хозяин дома, когда все собрались в малой столовой, – пока ожидаем припозднившегося, предлагаю по фужеру ежевичного крюшона^[38] – это все, что возможно позволить в Доме трезвости.

— Что, и шампанского не подадут? – съязвила Бочинская; она оценила докторскую половину как весьма посредственную квартирку.

Не садясь за стол, стоя, пригубили крюшону все, кроме Тюри. Старший ординатор наотрез отказался. Доктор не стал настаивать. Обсуждали температуру в пятьдесят пять градусов жары в калифорнийской Долине Смерти. Весть о самом высоком из зафиксированных температурных результатов в районе горного хребта Сьерра-Невада облетела все городские гостиные. Хлопотавшая у стола кастелянша глазами вызвала дохторову дочку в коридорную. Здесь комендант сунул в руки девушки записку: «Прошу на два слова. У Львиных ворот». И подпись «Р. Т.». Женя в сад не пошла, вернулась в столовую и прямо от дверей сказала: «Прошу садиться. Не стоит больше ждать».

С отъездом у Родиона все складывалось как нельзя лучше. Жаль расставаться лишь с Валькой. Да держит нерешенное с Евгенией. Из стен Школы десятников пора выходить, прижился. И будущая практика самостоятельности в помощь. Архитекторское дело он не бросит, не для того напросился на экстернат. В пару дней собраться, уложить вещи в портплед, проститься с профессором Даламановым, написать письмо домой. Виноват перед матерью, а повиниться сил нет. Но малодушие излечимо. Отдать долг и повиниться. Пока же попрощаться с Москвою. Никого не минет прощание, никого.

— Чего зыришь?

— Смотрю.

— Чай не музея. Покрестись в нашу веру, тада и ходи гляди.

Мужик в фартуке поверх рясы закрыл с лязгом калитку в кованых монастырских воротах. Львы сверху уставились на прохаживающегося возле ворот человека. В глазах Тулубьева где-то глубоко прежние смешки юлят, неистребимая насмешка над собою, над монахом-дворником и даже над воображалами-львами. Но накрыло темное чувство к Удову. Филипп все себе простил, и совесть его не зазирает. Но ведь быть к себе снисходительным, самоповернутым к себе – это ведь от лукавого. Как будто поймался на лесть и чванство, важничаешь с самим собою. Когда под рукой готовое оправдание, это словно дает право забыть о самопроверке, о самосуде. Вот, видишь, Господи, крутимся как ужи на сковородке. Сковородка Твоя, совесть и подлость наши. Всем известна мечта Филиппа стать авиатором, но достаточный ли то фактор, чтобы обвинять облыжно? Филичка выкручиваться мастак. Из истории у «Мартьяныча» сухим вышел – отшутился. Был так мил, невинен и обворожителен, что сердиться невозможно. Вот и тут вывернется, его еще жалеть станут.