Книга Голое поле, страница 80 – Галина Калинкина

В тот раз сон сморил днем, не дав дотерпеть до ночи. Засыпал я, переживая события утра и внезапный отъезд князя с призрачным эскортом. И сон пришел не менее странным, мне снился выведенный громадным циркулем круг с веткой цветущей акации внутри, а в центре того круга-сада начерченный на песке треугольник с всевидящим оком в середине. И отчетливо видел буквы: В.В.С.В.^[36]

Сие разгадать мне не по силам.

За сим р. Б. Дормидонт-Мистик».

Когда Зося, лихо затормозив на вираже в Каретном Ряду, спрыгнула со ступени «фиат зеро», парковый привратник ошалело уставился на ее худую ногу без чулок, обнаженную чуть не до паха. Но складки платья, тотчас выпущенные из кулачка, немедля закрыли доступ наглому глазу. Летная кожаная крутка, шлем и очки пилота полетели на заднее сиденье. Изящная брюнетка, представшая перед привратником, обошла авто и открыла дверцу пассажирского сиденья. Из «фиат зеро» выпорхнула светловолосая барышня, и обе они, смеясь оловянному лицу служителя, затерялись в зелени сада «Эрмитаж».

В разных крылах сада играли три оркестра, ничуть не мешая друг другу и не сбиваясь в какофонию. Перед одним из них кружились пары, перед двумя другими фланировали посетители с детьми. Афиши пестрели отгремевшими гастролями фокусника-трюкача Гудини, кое-где на тумбах свежая реклама покрывала лицо венгерского иллюзиониста и обещала скорые выступления Шаляпина и циркового ангажемента. Покружившись на карусели с цепочными сиденьями, подруги уселись на летней веранде Зеркального театра поесть мороженого.

— Ты завтра будешь? Не забудь, в четыре пополудни. Преображенский Камер-Коллежский вал, дом 19. У нас без церемоний, по-домашнему.

— Ни разу не присутствовала на званом обеде в сумасшедшем доме.

— И вовсе не сумасшедший дом. Делирики – больные люди. А вы, Бочинская, иногда невыносимы.

— Обожаю быть невыносимой. А на вас, моя дорогая, новое платье. Я не видела таких милых воланов. Сама?

— Сама. По последней парижской моде. Мадам Ламанова снова взяла у меня несколько вещей, а к оплате добавила буклет из Франции.

— Черт возьми, какого он года? В Париже не носят нынче воланов! Упрощенность, комфорт, армейские мотивы, летные, морские. Мадам обводит вас, Вепринцева.

— А вот и нет, свежий буклет. Там носят разное, не как у нас: влезут в одно и не вылезут, пока им в ухо не прокричишь, что мода на кринолин прошла. Так что же четверг, Бочинская? Папа затевает вечер в честь сдачи братом экзаменов. К тому же послезавтра провожаем Валечку на практику. Он едет на два месяца в Лосиноостровскую строить что-то там для железнодорожников. Будет и Тулубьев. Тот и вовсе уезжает далеко, в Белгородский уезд. Сам вызвался и поменял жеребьевку.

— Железная дорога – весьма перспективно. Но Лосиноостровская – фу, выселки, дыра, – Зося сморщила носик. – Давайте закажем оршад^[37], и чтобы флёрдоранжевая водичка непременно с миндальным молоком.

По знаку «подойти», петляя, к ним приблизился официант. Заказали клюквенного мусса и фиалковое crème brûlée – Евгении, оршад и порцию fromage a la glace – Зосе. «И расторопнее у меня», – скомандовала Бочинская, не меняя выражения лица. Ждать пришлось недолго.

— Отчего же ни словом об Удове? Ну, снова краснеете, Вепринцева. Нет, я склонна полагать, тут какая-то тайна. Знайте, так любить, как я, вас не будет никто.