Книга Голое поле, страница 67 – Галина Калинкина

Подписываюсь р. Б. Дормидонт.

P. S. Спросите, а как же мой визит к князю? А визит не состоялся. Решившись наконец, я трижды записывался на аудиенцию. Но трижды получил отказ: то князь в срочном отъезде, то в похмелье, то в дурном настроении. На визит к княгине я не осмелился. А по возвращении к себе в секретарскую застал гостей. Монахи молча взирали на меня. Видно, я до времени ринулся. И надо смиреннее ждать откровений»

Снега сошли, и город стал просторнее. Солнце отражалось в крыле птицы. Стайка голубей кружит по дворам-колодцам, и солнце как будто вращается витками, вьется по спирали, опускается с высот.

Прошла Пасха. Ну прошла и прошла. Праздники размягчают – будни отрезвляют. Праздники лукавы – будни искренни. Жизнь – ожесточенная междоусобица, рукопашная схватка. По крайней мере так говорит Гаврила Макеич, батюшка, глава семьи. У них, Удовых, всегда верховодит мужская линия, иначе и быть не может. Хотя вот с отцом-то, Корнеем Гаврилычем, не так вышло. Нет-нет, не мать взяла вверх, мать тут ни причем. Мать – подбитая тапком мышь. Просто отец уступил. Уступил силе и равнодушию властности. Отец сдался. И вот что странно, ни в ком из семейства Удовых нет его, Филички, фирменного шарма. И Гаврила Макеич, и Корней Гаврилыч, да и мать – люди бесцветные. Они нутром крепки, не внешностью. А он сам, должно быть, в бабку-покойницу. «Папаша», как в доме все звали Гаврилу Макеича, рано овдовел. Семейство посетили и радость, и горе разом. Едва сын женился и вошла в дом молодая невестка, так и полгода не прошло, как скончалась хозяйка. И кончине ее все в округе дивились, да и как не дивиться: баба в самом соку, в тургоре и вот те на. Поговаривали в «галдарейках»^[28] будто, сама порешила себя, скончалась скоропостижно. Как-то наспех отпели, без проволочек погребли. Дело прошлое, Филиппом невыясненное. Чем больше он вырастал, тем менее тянуло в укладке рыться. А соседям дай лясы точить; на сплетнях и кривотолках про чужака даже злостные враги сходятся.

А ведь детство безмятежнее, хоть и насыщеннее, времени взросления. В детство будто вместились все подробности; мелочи накрепко увязались там в тысячу важных историй, которые не случатся с тобой взрослым. Воздух детства плотный, воздух взросления разрежен. Но детство иногда закладывает деталь обстоятельства, какому не придаешь значения. А во взрослой жизни то всплывшее вдруг обстоятельство встает в деталях на пустовавшее место и скрепляет конструкцию догадок, да так прочно, что отвернуться от вскрывшейся правды невозможно. Вот почему не получалось у Филиппа долго смотреть на маску бабушки-покойницы, висевшую в опочивальне деда. Не выдерживал «взгляда» бабки, не умея прочесть слово на сжатых губах.

Годами нести неявную вину, ржавчину тайны, в какую не посвящен, но какая довлеет над всеми в доме, ощущать невыигрышность положения довольно-таки досадно и оскорбительно. Постоянное недовольство окружающим и окружением вызывает со временем желчь. Филипп Удов не того нрава, чтоб желчь в себе копить. Хотя порядком надоело обретаться в роли парвеню. Петрову и Тулубьеву известно, что проживает он в самом Зарядье, а неизвестно, что в Кривом переулке. Думают, должно быть, в собственном доме или в доходном, а они живут в «галдарейках», архитектурно совершенно невыразительном и перенаселенном здании. Архитектор, сооружая дома с галереями, экономил на парадных и лестницах. Входы в квартиры устроены вдоль балкона по всему фасаду. Пройти по такой галерее незамеченным невозможно, а научиться самому не замечать соседей, вытаскивающих свою жизнь на общее обозрение, тоже нужно уметь. В «галдарейке» и поминки, и свадьбы на показ, и каждодневный сор из избы; тут дня без склоки или драки не проходит. Тут и поют, тут и детишек уму-разуму учат, спустив нашкодившему портки, тут молотки сапожников перестукиваются, тут половики на перилах выбивают, тут в карты режутся, тут семечки лузгают и помои тебе под ноги выплескивают. Тут бывает, мокрые порты по щекам тебя хлещут, ежели вовремя ты на ветру не увернулся, идя до своей двери.