Книга Голое поле, страница 204 – Галина Калинкина

Снимки крылатых аполлонов, япанчи, орманов, аглай и султанов приходилось прятать от Фёдорова и отделенных на дне коробки для фотографических пластинок «"Ирисъ" Иосифа Покорнаго», а сверху заваливать их порченными негативами, которые до времени не выбрасывались. Поверх надписи «Ирисъ» и рисунка желтого цветка Боричка крупно вывел «брак». Коробку Иосифа Покорнаго он держал под своей койкой в бараке.

Остыв от обиды на Тулубьева, видя, как тот сам мается, слег, попал в лазарет после обрушающей новости о невстрече с невестой, женой, Кострицын не знал, как загладить вину. Ведь мог тогда же, услыхав ее обращение в радиорубке, броситься искать Родиона. Но и в голову не пришло, что адресат не слышит, когда слышат сотни и тысячи сошедшихся на лекцию к сараю радиотелеграфа. Да к тому же был вызван на дековильку, дежуривший там Технический взвод обнаружил поломку шпал на второй станции. После осмотра участка второй станции, по возвращению в лагерь искал друга в расположении. И даже его отсутствие не насторожило, напротив, бессознательно подсказывало: взводный теперь с женою. И когда объявившийся с банкой кошенили в руках и безмятежным выражением Тулубьев вдруг потемнел лицом от бьющей наповал новости, тут Кострицын понял свою ошибку.

Они с отделенными устроили особую встречу взводного из лазарета. Поставили букет полевых цветов на стол, где Тулубьев вел записи и расчеты по укреплению домов турок в Галлиполи. Сготовили праздничный обед из ухи и пирога с ежевикой, раздобыли через сенегальца Абу бутылку французского коньяку, всем по мензурке будет. Отпраздновали, Тулубьев оценил, благодарил, но оставался бледным и отстраненным. Потом они с Кострицыным в «купе» за развешенными влажными простынями, дающими в зной хоть как-то дышать в палатке, засели за письма. Кострицын нарочно просил читать ему старые письма, лишь над ними Родион теплел сердцем. В который раз вслух перечитывали письмо годичной давности, полученное от матери Тулубьева в России. И когда Родион дошел до места перечисления домашних новостей: сестра благополучна, муж ее получил должность по руководству городской канализацией, а племянник ходит в общественный детский сад, тут незнакомый голос за простынями с издевкою произнес: «Сдали мальца в общину. Скоро и баб сдадут». Тулубьев, разогнувшись пружиной, вскочил с койки и через мокрую простыню ударил говорившего. Кого ударил, того, не того, непонятно. Завязалась драка, их быстро разняли.

Лежа на тюфяке на «губе», всего и помнил, что первым ударом попал в лицо, а лица не видел. Передававшие на гауптвахту провиант разъяснили в записке, Тулубьев расквасил нос «констапупу», константиновцу, заходившему в гости к вольноопределяющимся из соседнего «купе». «Констапуп» в лазарете, Тулубьев на «губе». Десять суток за разбитый нос даже мало, сам Родион клял свою несдержанность, не объяснимую ни расстройством из-за приезда-сна Женечки, ни контузией, ни накопившейся усталостью «галлиполийского стояния» на одном месте. Мог бы вызвать стреляться, дуэли в полях за лагерем нередки, так как «суды чести», запрещенные с началом войны, снова разрешены. Даже походная, островная жизнь не расхолаживает, не упрощает отношения, как они повсюду в России упростились до нельзя.