Книга Голое поле, страница 203 – Галина Калинкина

Карточка умостилась за пазухой, сердце забилось чаще – как будто шиповник в Женечкиных руках колол ему кожу. Как это было, когда? Как добралась? Сколько она здесь пробыла? Толком не расспросил. Голова гудела, не слушалась. Не работала так, как обычно. Почему тот парнишка встретил ее? Чужая голова. Будто не его голова. На носилках полулежа, в берете и кардигане, хрупкая, похудевшая. Надо запомнить имя: Бомочка, Боричка. Впрочем, фотографа в лагере не составит труда сыскать.

Карточка уводила его далеко от Галлиполи, в Москву, ко львам.

А теперь спать. Спать. И видеть сны о Париже.

На фотокарточках вся галлиполийская обыденная и строевая жизнь. Рослые сенегальцы с сережками в ушах и на мулах. Подъем по тревоге под оскалившейся щербатой луной. Кустарник с синими цветками, жаль, снимки не передают его запаха, а пахнет он шоколадом. Вот пехотинцы-дроздовцы, как прачки, полощут белье в пресной воде. А на мосту смена караула – редкий кадр. Снег на палатках – необычное обстоятельство для Галлиполи. Занятия рубкой в кавалерии. Очередь за хлебом. Очередь за одеялами. Остовы разбитых фелюг, как мертвые птицы на берегу. Детская елка на Рождество в греческой префектуре. Вот знаменитый матч, когда англосаксы не выдержали русского натиска. Вот генерал Врангель принимает парад. Групповой снимок казаков на фоне знаменной площадки. Младенцы в родильном приюте. Русская полуношница в греческой церкви. Счастливые школяры с пасхальными яичками, розданными на Пасху американцами. Крестный ход с хоругвями. Артиллеристы на маневрах, стреляющие ватой. Ординарец Главнокомандующего около мотоциклета. Генерал Кутепов в автомобиле. Два вестовых на велосипедах. Верблюды с переметными сумками. Деревня Галата с белой греческой церковью. Курносая сестра милосердия. Дрезина на дековильке. Мангалы, кофейни, фонтаны, развалины генуэзской башни… Памятник-пирамида из двадцати тысяч камней, сложенных руками изгнанников с надписью на русском, французском, турецком и греческом языках: «Упокой, Господи, души усопших! Первый корпус Русской армии своим братьям-воинам, за Честь Родины нашедшим вечный покой на чужбине в 1920 и в 1854–1855 годах, и памяти своих предков-запорожцев, умерших в турецком плену». Из двадцати тысяч камней. По одному камешку каждый положил.

Куда не достал взгляд фотографа? Бомочка, Борис Брусникин знает, фотограф в корпусе важная персона. Всякий хотел бы попасть в его камеру и остаться в истории, всякий стремится заполучить карточку и когда-то послать родным в Россию. Но Фёдоров – фотографический Бог корпуса – строго следит за постройкой аппарата перед мероприятиями и за расходом материала.

Когда важных мероприятий не намечается, помощнику «фотографического Бога» – Брусникину – дозволяется поснимать обыденную жизнь лагеря. Разрешается готовить радиолекции об истоках возникновения фотодела в мире. Радиосеансы собирают отзывчивую публику, иной раз счетом под тысячу слушателей. Мешают устному радиожурналу лишь ветер и поднимаемый им песок. Но с погодой не угадать, а радиосеансы имеют твердое расписание: понедельник и четверг в пятнадцать часов пополудни. Уже несколько тысяч снимков и несколько сотен негативов сдано Корпусным фотографом в Штабкор.

Фёдоров хоть и бранится, а за глаза называет Боричку основательным парнишкой с вполне интеллигентной физиономией, так доносят доброхоты. Боричка с Фёдоровым ладит, хотя и нередко получает нагоняи за «дерзости», вот как недавний, когда помощник влез на развалины башни снимать закат и, по мнению наставника, рисковал аппаратурой и жизнью. Да разве то риск? Боричка больше рисковал на войне, когда мальчиком-гимназистом сбегал из дому на фронт, когда участвовал в Ледяном походе Добрармии. Нынче бы дед не узнал своего внука-подростка в огрубевшем и коренастом галлиполийце с загорелой улыбкой. Ему, Боричке, себя самого, того, «довоенного», московского мальчика напоминает тщательно скрываемое от окружающих желание ловить бабочек. Там, тысячу лет назад в его гимназическом мире, все подряд увлекались энтомологией. А здесь, в отделении, за подобное увлечение можно заполучить прилипчивую кличку и насмешки. Потому в часы, свободные от проявки пластин или подготовки к лекциям, Бомочка уходит из лагеря в поля, прихватив с собой призматический «краус» – дедов бинокль; к отсутствию фотографа в расположении все давно привыкли: разъездная служба. А бабочек в голом поле несметное количество, редких видов. Поймав, налюбовавшись, отпускает. Не нести же «улики» собственных слабостей в роту. Как так у людей выходит: раздавить червяка, выскоблить черепаху, загарпунить икряную рыбу для них есть удачливость, одобряемый поступок, а любоваться миром в рисунке крыльев бабочки – мягкотелость, слабина характера. Потрясающая отрицательность и маловерие.