Книга Голое поле, страница 193 – Галина Калинкина

— Что же мы все сидим? Так и будем сидеть?

— Полуостров, тут и сходить некуда.

— Да, тут тебе не Россия…

Двубортные палатки собирали по инструкции, штабс-капитан Кострицын переводил с английского. Целлулоидные окна, по четыре с каждой стороны, давали мало свету, зато защищали от ветров. Внутреннее разграничение ивовыми прутьями позволило отделить несколько отсеков, и Тулубьеву досталось место под окошком. Кострицына командиры-однополчане уговаривали подучить французский, тот отнекивался: зачем? Вот соберется Добровольческая армия с силами, залатает бреши, передохнет и снова в Россию, добивать гадину. Многие, многие, конечно, рады остановке бойни, но больше народу не довыяснили отношения с большевиками. А есть и те из солдат, кто воевать хочет лишь потому, что воевать, стало быть, – ехать в Россию. Не идет им на пользу морской воздух чужбины.

Оторванность от большой страны чувствовали все. И все задавались вопросом: как так вышло, что многотысячная армия оказалась беспомощной? Вот же они, вытесняемые необъяснимой силой, вышли живыми, так почему же не справились? И всякие обсуждения у костра, всякий спор в штабе, всякая беседа за чаркой, всякий доверительный разговор в «купе» выходили на одни и те же причины: снежный ком отчаяния, собравший в себя и полузаржавленные танки союзничков, и бездарное управление центральной власти, и раздробленность, и отсутствие координации, и исчезновение центра после отречения и гибели так надоевшего, обвиненного во всех грехах императора, и дух разложения, гнилостный дух революционного хаоса, проникший под солдатскую шинельку. Бездарное самодовольство проиграло самодовольной бездарности. Робеспеьеровским временем востребован типаж невежественной воинственности.

Тулубьев добавлял от себя: на проигрыш подспудно сработало вечное отставание, последствие крепостничества, замедленность мозга человека, не готового признать в себе индивидуальность и достоинство. Французские газеты доносят, что в Лондоне нынче проходит съезд Международной ассоциации города-сада и градостроителей, а русские едва вылезли из окопов братоубийственной войны. В том же Лондоне пятьдесят лет назад созывалась Всемирная выставка достижений, а на Руси тогда крепостное право отменяли и ходили в лаптях. Дорогие лапти, когда же, когда, выведете вы русского человека на путь свободного самоощущения, самоуважения, непокорности системам со всякими «измами»? Лапотник из одного ярма вылез, а его живо и лживо в другое впихивают, в новый феодализм под большевистским лозунгом «Мы – не рабы. Рабы – не мы». Русский человек искал большей свободы и купился на обманку. После 1861 года слово «свобода» под любым соусом стало для русского магнитом.

Грязи ползут, грязи. Ноет рубец на правой ноге, воспоминание о германском фронте, о войне не менее лишней русскому, чем война с самим собою, с братом, с кровником. Нет, с большевичками не в окопах нужно справляться, их прежде брать стоило. Упустили. А теперь доблестные алексеевцы, михайловцы, сергеевцы, корниловцы, дроздовцы, марковцы, константиновцы себя обвиняют в потере родины. Эх, братцы, куда нам судьбу страны вершить, когда мы которые сутки не мыты и выпрашиваем у турок яичко. Горько. Мечтаем оправдаться, не дадут, мол, Врангель и Кутепов, Кутеп-паша, рассеяться Белой армии. А стоит ли из-под офицерского кителя на мироустройство глядеть? Не остыл тот китель после боя.