Книга Голое поле, страница 196 – Галина Калинкина

За прокладкой узкоколейной дороги, шириною всего в полтора аршина, зато длиною почти в десять верст, следило все население Галлиполи и лагеря. Большинство не верило в успех. И тем не менее за три месяца выстроили весь путь с пятью станциями на нем и весною готовили запуск. Союзники помогли вагонетками и дрезинами. В марте на открытие узкой железной дороги, названной строителями в честь ее изобретателя – инженера Дековиля ласково, по-русски, дековилькой, собралось полгорода и почти весь лагерь. Этот прямой путь, облегчающий снабжение, транспортировку и передвижение негласно нарекли «Улицей генерала Врангеля».

В мартовской ночи над голыми холмами зависала одеревенелая луна и с изумлением взирала, как менялся рисунок на желтом саване. Натюрморт пополнился домиками, крестами, пирамидой памятника, караульными площадками и полотном железнодорожной ветки. Прошлый год давно сошел на нет, перетек в другой, новый, первый мирный год из нескольких военных лет. Почва голого поля подсыхала и очищалась от грязи.

Весною яростно бросился цвести шиповник и наплодилось змей – полуостров оправдывал свое название – долина «Роз и смерти». К тому же шире распространился брюшной и возвратный тиф, присмиревший было зимою. В отделениях лазарета, где отменно поставлено лекарское дело, мест не хватало, а город тифозных не принимал. Но условия оседлости, отсутствие тягот походной жизни и морской воздух способствовали выздоровлению. И повальная болезнь не перешла в эпидемию.

С французами отношения оставались натянутыми, не конфликтными, но соперническими. С двух сторон сходились молодые мужчины, содержащие в себе нерастраченную энергию поражения в прошедшей войне, где они находились в союзниках. Французы явно побеждали в выправке и в настроениях. Они не теряли родины. Русские сильно обносились, бродили в рваном, обтрепанном и залатанном, некоторые потеряли обувь в отсутствие возможности ее восстановления. Тон задавали кадеты и юнкера, щеголяя в форме «с иголочки», держа выправку. Лихо отдавали честь не всегда соответствующе выглядевшим офицерам.

Французы с особым удовольствием вылавливали и доставляли в лагерь нарушивших гарнизонное правило не торговать казенным имуществом и обмундированием. В караван-сарае и на городском базаре у турок за пару сапог можно выручить по четыре банки мясных и рыбных консервов и столько же банок сгущенного молока. За отрез сукна на пошив военной формы выменивали по две больших банки мясных и рыбных консервов. А гимнастерку ношеную меняли на пять маленьких мясных банок и одну банку молока, новая же гимнастерка вырастала в цене. Зная о запрете командования на торговлю формой и казенной собственностью французский патруль пленил проштрафившегося и сдавал его русскому патрулю. С некоторыми французами удавалось завести приятельские отношения или кратковременные взаимовыгодные связи: шел обмен газетами, журналами, кожами, зажигалками, деревянными ложками, тетрадями, блокнотами, цепочками, одеколоном, портмоне и прочим мелочным товаром.

С турками, недавними врагами, не возникало столкновений и не ощущалось соперничество; здесь отношения строились на правиле «купи-продай» и тоже несли взаимную выгоду. С появлением русских провинциальный городок неузнаваемо изменился; у города появились несвойственные ему ранее привычки европейских столиц: засиживаться с утра до ночи в уличных кафе и вечерами фланировать по набережной. Дамы-гречанки гуляют в европейских платьях, турчанки закрыты чадрой до непроницаемости. Малыши-турчата теперь даже с сенегальцами пытаются заговаривать на русском, а сенегальцы изо всех сил стараются на русском же отвечать. А главное, французы и турки доставляют в гарнизон новости: большевистская власть шатается, в стране голод, разруха, эпидемии и притеснения, но Советы выстаивают. От подобных новостей лагерь входит в раж и бурлит возмущением, готовый к возмездию.