Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 47 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Ни один навигатор не довозил до Устья, поскольку дорога на карте не обозначена. Да что навигатор, местный шофёр однажды высадил ехавшего к нам приятеля метров за сто от домов, уверяя, что дальше никакого человеческого жилья нет. Путь лежал через поля, которые каждый год перепахивали, и счастливые владельцы УАЗов и всевозможных джипов исправно прокладывали по пашне новые трассы, естественно, всякий раз по-другому. Но если пахота приходилась на полосу сплошных дождей, то на не укатанной ещё дороге здесь и там торчали машины в ожидании трактора.

Журналисты местной районной газеты, вроде бы знающие округу как свои пять пальцев, приехав как-то после грозы брать интервью, настолько были впечатлены, что назвали его “Доехать до литературы”. Процитирую врезку: “Асфальт остался позади, а с ним и уверенность: «Туда ли мы едем? Есть ли там жизнь?»”

Но вернусь к первому приезду. Наполнив стаканы и выпив на обочине за встречу, поехали вслед за Славиными белыми “жигулями”, поднимавшими огромный столб пыли (в тот засушливый момент представить себе скользкую, вязкую грязищу было трудно). Красота вокруг ошеломила. В какой-то момент Слава затормозил, мы вышли из машины вслед за ним. Он толкнул калитку и, подойдя к небольшой избе, сказал: “А этот дом продаётся”. Мой муж Миша нагнулся, и в его руках оказался крепенький, как с картинки, белый гриб. Я положила руку на тёплое бревно и поняла, что жизнь с этого момента куда-то круто повернула. Сзади подошла наша тогда восемнадцатилетняя дочь и сказала: “А ведь здесь могли бы расти мои дети…”

Дом мы купили, не заходя внутрь, хозяев не было, открыть было некому. Мы только обошли кругом и заглянули в окна. О том, как потом отдавали долги, умолчу. С тех пор я знаю цену безумным поступкам: двадцать пять лет счастья.

Весенний день приезда, впрочем, и здесь мало отличался от подмосковного: каким бы тёплым он ни был, в избе, как в шкатулочке, хранилась зима с её выстуженной сыростью. На подоконниках спали бабочки павлиний глаз – их можно было нежно собрать в ладонь и выпустить на волю. Они какое-то время будто не верили подаренной свободе, медлили минуту-другую, наконец вспархивали. Как пережили эти хрупкие существа мрак и холода долгой зимы?

Сразу же надо растопить печку с осени приготовленными дровами и, не распаковывая московского груза, вынести на крыльцо спрятанный от снега стол, сбитый местным умельцем. На самом деле это не вопрос утоления голода, а всего лишь предлог устроиться перед распаханным полем и рощей на пригорке в обретённой внезапно тишине. И как ни гонишь от себя эту мысль, невольно думаешь о том, что с неизбежностью наступит тот печальный день, когда подкрадётся отъезд. Недаром Миша говорил: “В Москве зимовка – а в деревне жизнь” – и с осени начинал ждать лета, день за днём преодолевая сезоны и межсезонья.

Но это ещё когда… А впереди и соловьиные трели, и сирень, и жасмин, и восторг тяжёлой грибной корзины, и дружеские шашлыки… И конечно, долгие часы за компьютером, когда после каждой сочинённой фразы можно поднять глаза и впитывать красоту, которая не способна наскучить.

Через десять лет мы праздновали юбилей. Укрепили на доме огромный транспарант “Десять лет вместе” (пародируя только что появившуюся книгу Солженицына “Двести лет вместе”). Гуляли человек тридцать-сорок, потому что забредали и менее близкие соседи – им, конечно, тут же наливали чего-нибудь и наполняли тарелки.