Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 50 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

А после традиционной прогулки по “закатной тропе” мы с Мишей читали вслух. Например, “Мёртвые души” целиком прочитали, “Белую гвардию”, “Жизнь Арсеньева”, все рассказы Чехова…

В какой-то момент по деревне проносился слух: “Лисички пошли!”, а то и вожделенное: “Белые!” Никто, конечно, своих заветных полянок не выдавал, но похвалиться добычей – дело святое. Миша говорил: “Я не завидую ничему: ни деньгам, ни литературной славе, только одному завидую – грибам в чужой корзине”.

Но всё-таки мы жили “на земле”. Советское слово “участок” прочно вызывает ассоциацию если не с чем-то полицейским, то с издевательским шестисоточным счастьем, которое, впрочем, в иные времена оборачивается истинным счастьем, потому что на этих сотках можно собрать клубнику-малину-смородину на варенье, вырастить не только огурчики-помидорчики, но и немного картошки на зиму. Но у меня такого таланта не было.

Поначалу это бывало на полном серьёзе, а потом стало данью традиции. Каждую весну Слава приходил ко мне с лопатой и буквально умолял: “Ну можно я тебе хоть одну маленькую грядочку вскопаю?..” Однако я была непреклонна. Однажды в моё отсутствие он тайком посадил в углу моего сада кабачки, которые без всякого ухода дали отличный урожай. Но год спустя я опять не поддалась на уговоры. Сам он сеял-сажал всего понемногу (больше, думаю, для понта, чтобы сказать “картошечка своя”), особенно гордился спаржей и каким-то редким сортом фасоли, из которой варил необыкновенную похлёбку – он вообще любил готовить.

Единственное, что у меня росло, кроме любимых ирисов, лилий, тюльпанов и всякой мелочи вроде маргариток и незабудок, кусты сирени и невероятный жасмин – ароматнее ни у кого не было, – разросшийся из саженцев, купленных однажды прямо на шоссе в каком-то необъяснимом порыве. Пытались мы сажать яблони и вишни. Под яблони, как нам внушил помогавший рыть яму знаток, надо непременно насыпать всякие мелкие металлические предметы. Он-то думал, что мы вынем из сараюшки ржавые гвозди-шайбочки и моточки перекрученной проволоки… Но мы при нашей безрукости не копили такое на случай “пригодится в хозяйстве”. Когда он увидел специально купленные для этой цели (ездили за двадцать пять километров в райцентр) пакетики блестящих гвоздиков и шурупов, остолбенел, забрал это богатство себе, привезя взамен подобающее старьё. Несмотря на металл, яблони не выдержали первой же суровой зимы – выжила одна, дававшая пять-шесть малосъедобных плодов. Вишни тоже погибли – их обглодали зайцы…

* * *

Наша компания постепенно редела. Были все уже немолоды. Если летом ещё выбирались в деревню, то зимой всё чаще встречались на похоронах. На поминках по моему мужу вспоминали его неизменный тост на всех наших деревенских застольях: “За нашу великую малую родину!”

Оставшись вдовой, я дом продала и поклялась больше никогда сюда не возвращаться. Вскоре простились и со Славой, а потом и с Ирой, пережившей его всего на полгода. Они лежат, как хотели, на нашем деревенском кладбище. А через некоторое время случился пожар, и от их дивного дома остались четыре кирпичных трубы: от двух печей и двух каминов.

Чем дальше, тем яснее понимаю, как много во мне от этих полей, рощ, дружб, как много именно там, в Устье, истоков того, что потом многие годы прорастало, вырастало и сделало меня мной.