Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 45 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Домой выезжаем около восьми. Небо розовеет, щёки краснеют. На переднем сиденье задремала бабушка. Я отпрашиваюсь у мамы погулять, а дед тихо включает мою новую кассету. Играет “Мальчишник”, я пишу В. эсэмэску – встретимся в девять у школы. Нахожу в кармане вишнёвые косточки, огрызок яблока и берёзовый лист в форме сердечка. Отсчитываю половину заработанных денег и передаю маме.

В отличие от слова “исток”, у “устья” нет переносного значения, утверждают толковые словари. А для меня оно есть. Устье тверской речки Дёржи, там, где она впадает в Волгу, дало название деревне, с которой срослась моя жизнь и которая потоком вынесла меня в самый счастливый период жизни. В каком-то смысле, хоть это и всего лишь красивый парадокс, для меня устье во многих отношениях стало истоком.

Но до времени подержу интригу.

Начну с признания, что я неумёха. Дважды в жизни оказавшись землевладелицей, я усвоила только одно: раз уж данный кусок земли является моим, это обязывает отвечать за его красоту и сообразность. Однако меньше всего хотелось покорять природу. Лучше было покориться её прекрасной власти, ограничив своеволие посадкой цветов и кустарничков.

Загородная летняя жизнь выпадала мне дважды. В моём детстве-юности это была бабушкина дача в классическом дачном посёлке на станции “Отдых” по Казанской железной дороге (это сейчас направления по большей части обозначаются по названиям шоссе, а тогда их задавали рельсы).

Про стародачные посёлки с огромными участками написаны ностальгические тома. Так что я коротко и до поры без ностальгии.

Дачи давно уже нет. Там, как пел Вертинский, “живут чужие господа…”. А кстати, в моём детстве-юности семейство Вертинских жило на соседней улице, Марианна и Анастасия приходили на волейбольную площадку, куда меня отпускали с маминым младшим братом-студентом посмотреть – по малолетству в игру меня не брали. Площадка располагалась на улице с диковатым названием Зелёная зона. Это было очень смешно, поскольку везде, везде тогда была сплошная зелень.

Наверное, единственное, ради чего хотела бы сорок лет спустя попасть туда, это чтобы посмотреть, жива ли та сосна, которая стояла посередине большой треугольной клумбы с розами, где мне надлежало подбирать опавшие лепестки, чтобы не нарушали красоту. По двум сторонам клумбы шла расходившаяся от калитки тропинка, которая приводила к небольшой, как мы её называли, “солнечной” полянке. В моём детстве туда ставили цинковую ванночку, чтобы вода нагревалась на солнце, и в жару меня “закаляли”. Странно: дерево – огромная корабельная сосна росла посередине клумбы. Верхние её ветки тянулись к террасе второго этажа, которая долгие годы была главным моим жилищем.

Воспоминания о той, в силу жизненных обстоятельств давно утраченной, даче почему-то в основном будят запахи, особенно сирени и жасмина. Но однажды весной защемило сердце непонятно отчего, ноздри чуть ли не зашевелились, как у охотничьей собаки, почуявшей зверя. Только что закончился дождь, вылезло солнышко, и в парке запахло недавно оттаявшей землёй и чуть пробивающейся на пригорках первой травой. По неизбывной привычке примерять всё к слову невесть откуда всплыло странное “петрикор” – ни на что не похожий аромат, который ненадолго появляется сразу после дождя. Я помню, что, вычитав где-то, пленилась его этимологией от греческих слов petra (камень) и ichor (золотистая жидкость, текущая в жилах богов).