Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 108 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Я б завернула за угол дома, прислонилась бы к косяку, увитому плющом-старожилом, пробивавшимся с жизнеутверждающей всхожестью на стыке асфальта и бетона с каждым началом каждого лета. И замерла бы, не в силах стронуться с места от нежности. Вгляделась бы в морщинки на озабоченности бабушкиного лица. Это она встрепенулась первой и хмурит брови, вглядываясь в странно заколыхавшуюся в безветрии, почти выдавшую моё присутствие крону ближайшего пепин-шафрана.

А Марь Петровна на лавочке тут же обижаться на бабушкину отвлечённость: “Пардон, что же, Лина, вы меня не слушаете…” И снова, в тысячу первый раз принимается напевать французские куплеты из своего дореволюционного пансиона. И Наталь Пална уже на законном месте, восседает на кресле-троне, венчающем семиступенчатое крыльцо, сетуя, не упустила ль начала.

В доме прежде того, как Вавилыч купил его для юной супруги Лины, было расквартировано Общество слепых. А нынче дома того нет, дом срыт с земли. И хорошо, что не при Козевне распинали. Козевна бы под бульдозер легла, под бабу чугунную подставилась, впечаталась бы букашкой в янтаре на дощатом его теле, руки бы раскинув, к досочкам прильнула б, как с лёту ослепшая птица, – пускай бы распяли!

А город наступал. Земли под домами нашей улицы понадобились отделению “Водоканала”, и тот готов был расселить жильцов по новым районам города. Но странные жители Подгорной не захотели покидать дома свои, вырубать яблони, что прививали саженцами, не пожелали расставаться, разъезжаться. Все, будто выходцы одного землячества, требовали от “Водоканала”, чтобы их заселили в новые дома вместе. Вскоре порушенная наша улица возродилась новостройками. Но это была не она, а какая-то совершенно иная, девственная улица среди улиц-соседок, к ней примыкавших, – Введенской, Садовой, Лазаря Четверодневного. И ради какого-то урбанистического розового уродца вырублен вишнёвый сад и яблоневый, проутюжены механическими гусеницами огородные грядки, развалена и сожжена садовая беседка, выкорчевана груша-каланча, порваны парниковые рогожи, изломаны в хлам качели, гамаки, садовые исповедальные скамьи самых тёмных зарослей, пущен в топку частокол забора вместе с ещё живой повителью, неотцветшими граммофончиками вьюнка.

Кто знает, какой пустяк его отвлечёт от главного?

Когда дом с земли срыли, Козевна оказалась за тысячу километров. А когда вернулась в свой город, увидала, что старики счастливы новосельем на улице, вернувшей себе название – Апостольская, как прежде, до бесовских переименований. Ну что ж, простила миру, раз уж новосёлы не горевали по разорённому Обществу слепых и ходили в гости к соседям по усадьбам, теперь ставшим соседями по лестничной клетке многоэтажки.

Так вот теперь в плюще прижаться бы Козевне виском к косяку и слушать, слушать, о чём они в саду говорят, вычищая из спелой владимировки косточки мельхиоровыми щупами, будто хирургическим инструментом. За разговорами работа шла споро. Вишня быстро перекочёвывала из одного десятилитрового эмалированного ведра: с необработанной – в другое: с очищенной. Бабушка ловко орудовала шпилькой, вынутой из пучка. А руки и передники у товарок как у первоклашек: в кляксах фиолетовых чернил от густолипкого вишнёвого сока. Марь Петровна рук не пачкает, раскладывает пасьянс за садовым столиком на витых ажурных ножках. И говорят они о той попрыгунье в белых колготах, с вишнёвыми кляксами на губах.