Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 106 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

Да. Вот именно. Мне совершенно не интересны высотки, эти клетки для канареек в поднебесье. У новостроек не завелось прошлое. У них нет сквозняков. У них там, на двадцать пятом, даже окна не открываются. Забирайся ко мне на подоконник, малыш. Тут такое, что заставляет прилипнуть к стеклу и даже распахнуть створки. Я расскажу тебе, как падаю ниц перед полинялыми каменными двушечками и обшарпанными трёшечками нашей окраины. Преклоняюсь перед деревянными городскими усадьбами с семиступенчатыми крылечками, с арочными складнями окон, с ажурными наличниками над кривенькими ставенками. Тут у нас ветер, дом и человек – одно целое. Тут внезапный сквозняк перед грозою куцую гардину превращает в бизани парусной яхты. Тут в радостном мандраже домочадцы спешат свести рамы, гасят электричество и в мурашковом восхищении сбегаются следить за ливневым светопреставлением, близостью стихии.

О, деревянные дома полны легенд, поверь мне! Только потяни за уголок облупившихся обоев, только дёрни в искушении, сразу под сорванным куском вскроется четья. Под передовицей газеты “Труд”, под перевёрнутой “адварП”, под страницами “Нивы” отыщутся все слои мезозоя: и триасовый, и юрский, и меловой – ещё от прежних-прежних хозяев, отчаливших уже в тридевятое царство. И ученическим почерком расплывчатых на клею, выцветших до васильковости чернил будет проклинаться или благословляться жизнь под слоем обоев в розочку. Я преклоняюсь перед уходящей натурой. Пред той, которой вынесен приговор в пользу новостройки, ещё не вычерченной архитектором, но уже проданной “на минус нулевом цикле”. Пред той, которой грозит хищной пастью экскаватор, наезжая в агрессивном припадке. Пред той, кому Вася или Петя, оседлавший механического убийцу, в сладострастии крушения впивается в углы.

Вот мы с тобой поглядываем с подоконничка и корим всадника: что же ты, дядяВасядядяПетя, делаешь, ей же больно, этой уходящей натуре. А разве дядя виноват? Остановись дядя, его тут же подгонит матерок бригадирский да рублём накажут за простой и благоглупости всякие, они же на сделке. Гляди, а Вася-Петя-то всё же крыжовник объезжает. В стену с угла ломится маниакально, а крыжовник-то объезжает. Видишь? Видишь, малыш? Ему, быть может, в этот роковой момент какая-нибудь своя баб-Маня мерещится, кусточки её в деревне, где он каждым летом босоножил. А бригадир на экскаваторщика зверится. О, дитя моё, на руке повисшее, хорошо, что из речитатива бригадирова в грохоте железа разбираешь ты только слово “крыжовник”. Остальных слов бригадира дитя ещё не знает, ещё не считывает жизнь с заборов. А над Васей-Петей гогочут сотоварищи – работяги в тени под козырьком на перекуре. Советы дают бедолаге, вытирая бороздки пота с пыльных индейских лиц под касками: вышню, вышню тож объезжай, гринпис-с-с… Знают, завтра сюда тяжёлая техника придёт с гидромолотами, гидроножницами, всё подомнёт: и вековой купеческий фундамент, и мальву у штакетника, и вишню, и крыжовник, и кошачий погост.

А дитя дёргает меня – оторопевшую над перспективой – за вялую руку и выпаливает сразу три вопроса. Первый с некоторым превосходством от своих кипенно-белых носочков, платья и банта: почему те дяди такие неумытые? Второй с некоторым недоумением: ты чего их крестишь? И третий уже с изумлением: ты чего плачешь, соринка в глаз попала?