Книга Гордость. Вера. Верность, страница 85 – Кирилл Малышев

Добежав, он растолкал собравшихся и едва не лишился чувств от ужаса. На площади, покрытой ледяной коркой, лежала его дочь. Она была обнажена, избита и изуродована. В её широко распахнутых, лишённых жизни глазах отражались облака, медленно плывущие по хмурому небу.

Остап пошатнулся. Всё вокруг – лица прохожих и величественный Великий храм – закружилось перед ним, превратившись в одно сплошное месиво. Издав пронзительный вопль, похожий на крик раненого зверя, мужчина рухнул на колени и, как безумный, на четвереньках пополз к Ирине.

— Доченька… Доченька… – шептал он, приближаясь к её белому, окоченевшему телу.

Отец замер перед ней. Дрожащими пальцами осторожно убрал со лба Ирины слипшиеся от крови, спутанные пряди. Склонившись, он попытался уловить хоть слабый признак жизни, ещё теплящейся в дочери. Но всё было тщетно. Увидев рассечённое пополам лицо, Туманский застонал и, сотрясаясь всем телом, разрыдался.

Осторожно, будто боясь причинить несчастной боль, он кончиками пальцев коснулся её век и аккуратно опустил их.

— Девочка, моя… Дочень… ка… Моя… – захлёбываясь, шептал он, пытаясь оттереть бурые пятна с её замёрзшего лица.

Содрогаясь всем телом, словно в лихорадке, он сорвал с себя шубу и расстелил её на земле, оставшись в одной ночной рубашке. Затем попытался поднять Ирину, но её тело за ночь вмёрзло в грязь и стало твёрдым, как дерево. Захныкав от бессилия, отец схватил шубу и укрыл ею дочь сверху.

— Какая же ты холодная, родная моя!

Одна из ладоней Ирины была сжата в кулак. Заметив это, мужчина, воя и скуля, как побитый пёс, принялся, будто в бреду, растирать его, желая согреть мёртвую девушку.

— Пальчики мои, маленькие мои… – снова и снова шептал он.

Мужчина нежно гладил и целовал кулачок, стараясь разжать его. Наконец это удалось, и он увидел что-то в ладони. Дрожащими от волнения пальцами он поднял грязный, замёрзший комок и сквозь пелену слёз взглянул на него.

Это был некогда белоснежный платок с вышитыми на нём васильками. Теперь же он стал серо-коричневым, пропитавшись уличной грязью. Наверное, кто-то из бесчисленных прохожих обронил его здесь, на площади. И Ирина, судя по всему, загребла этот кусочек ткани рукой, метаясь под ударами.

— Моя красавица… Как же тебе было больно…

Внезапно, будто молния пронзила Остапа. Кровь прилила к его лицу. Он медленно поднялся, и его фигура, неестественная, будто её скрючил паралич, нависла над фигурой несчастной.

Боярин стоял, перепачканный кровью своего ребёнка, в одном башмаке – второй он потерял, пока бежал из дома.

В дрожащей руке мужчина сжимал найденный платок. Взъерошенные, вставшие дыбом седые волосы придавали Туманскому оюлик человека, совершенно лишившегося рассудка. Его лицо исказилось, будто оно было сделано из воска, который под лучами солнца потерял форму и потёк.

— Кто?! – возопил он так громко, что голос сорвался на хрип. – Кто это сделал?! Кто убил её?! Моё единственное дитя!

Толпа, испугавшись, отпрянула от него, как от прокажённого, продолжая хранить угрюмое молчание. Остап, собрав последние силы, сделал несколько нетвёрдых, но стремительных шагов и вцепился в одежду ближайшего зеваки. Тот, объятый ужасом при виде искажённого лица, окаменел.

Над сборищем пронеслось: «С ума сошёл от горя».