Книга Гордость. Вера. Верность, страница 50 – Кирилл Малышев

«Высечь!» – тихо приказывал он, заметив любые признаки неповиновения, например, брошенный в его сторону косой взгляд.

И вот уже житель деревни, посмевший задеть гордого наследника, лежит посреди поселения, где он родился и вырос, в луже собственной крови с рассечённой в лоскуты спиной.

«С этими зверями нужно быть сильным», – думал Игорь в такие моменты, глядя, как его дружинники преподают очередному мужику или бабе жестокий урок покорности.

Княжич старался выполнить поручения отца в срок. Он очень хотел впечатлить его. Заставить, наконец, обратить на себя внимание.

Мужчина не мог позволить себе провалить порученное ему задание и, таким образом, вызвать презрение Роговолда. Не на этот раз.

Но новое письмо вызвало в нём негодование.

Платить уже в начале весны! Это существенно меняло дело. Срок сбора дани уменьшался, но венценосный родитель не интересовался: успеет ли сын? Нет ли у него каких-либо проблем?

Нет, он умел лишь отдавать распоряжения.

«Ему всегда было плевать на меня», – с раздражением подумал Игорь.

Княжич планировал остановиться тут, под сенью чернодеревьев, на несколько дней, пережидая начавшийся намедни сильный снегопад. Но приказ Роговолда изменил его планы. Требуется спешить.

— Яська! – крикнул он охрипшим от холода голосом.

Через мгновение в шатёр вошёл юный служка, весь покрытый снегом, будто он дожидался оклика хозяина, сидя в сугробе.

— Слушаю, княжич! – пискнул он, низко склонившись.

Игорь с отвращением посмотрел на плечи парня, покрытые холодной, мокрой крупой, и, тяжело вздохнув, произнёс:

— Отправляйся к сотникам. Пусть поднимают лагерь. Выдвигаемся в Чернянку.

Мужчина отвернулся от служки, переведя взгляд на тлеющие в очаге поленья. Яська, поклонившись, вышел из шатра.

* * *

— Как целый город! – восхищённо воскликнула девочка, распахнув большие ярко-зелёные глаза. – А город – это больше нашей деревни?

Простую крестьянскую хату освещал тусклый свет лучины. Мать, сгорбившаяся женщина в грязном сером переднике поверх плотного холщового платья, подслеповато прищурившись, поправила одеяло дочери. Её светлые, скрученные в тугой пучок на затылке волосы отливали желтизной.

— Да, Яся. Намного больше деревни, – тихим, скрипучим, но в то же время ласковым голосом ответила она.

На мгновение девочка зажмурилась, пытаясь представить себе город. В её воображении он выглядел как нечто огромное, с множеством тёмных бревенчатых хат, беспорядочно заполонивших всё пространство до самого горизонта.

— А ты была во многих городах?

— Нет, только в одном, – устало улыбнулась мама, поправив сморщенной от тяжёлого труда ладонью белоснежный локон дочери. – В Старо́ве была и всё. Ещё когда твой отец был жив, мы ездили туда на рынок.

Ветер, будто вернувшийся под утро пьяный гуляка, яростно бил в двери жилища, забрасывая их снегом. К вечеру разгулялась непогода, и метель была такой густой, что, отойдя от дома на десять саженей, запросто можно было не найти обратной дороги.

— А Старов большой город?

— Да, очень.

— Самый большой?

— Не знаю, – пожала плечами женщина. – Наверное, есть и побольше. Но я была только в нём.

— А Приют Матери и правда такой огромный, что туда весь Старов влезет? – Большие, густо обрамлённые длинными ресницами глаза девочки внимательно глядели на мать.