Книга Измена. Лишняя жена дракона, страница 115 – Лиссбет Котцова

Лука спал у меня на руках.

Не драконёнком.

Мальчиком.

Целым.

Его ресницы дрожали, дыхание было тёплым и ровным, пальцы цеплялись за край моего плаща. Иногда он морщился во сне, будто боль ещё пыталась найти старую дорогу обратно, но больше не находила.

Темур шёл рядом, упрямо делая вид, что не устал. Синий огонь больше не плясал на его ладонях без спроса. Он спал под кожей — послушный, сильный, его собственный.

Мариам молчала. У неё под глазами лежали тени, но взгляд стал мягче. Впервые мёртвые шли за ней не тяжёлой свитой, а тихими провожатыми, которые знали: их услышали.

Марта стояла на верхней ступени.

Она не плакала.

Разумеется, нет.

Просто вытирала руки о фартук так часто, что ткань давно стала мокрой.

— Долго же вы, — сказала она хрипло.

Я попыталась улыбнуться.

— Были небольшие трудности.

Тариэл, шедший позади, усмехнулся:

— Небольшие. Всего-то первый источник, переворот Совета, младенец-сосуд и бывший князь без дракона.

Марта посмотрела на него.

— А вы, господин Месхи, всё ещё хамите, значит, жить будете.

— Утешительно.

Леван, бледный, ослабленный, с повязкой под дорожным плащом, остановился у ворот.

Он не вошёл.

И я заметила это не сразу.

Раньше он входил в любой дом так, будто мир обязан был расступиться. Теперь стоял на пороге Шавцихе и ждал. Без приказа. Без права. Без уверенности, что его пустят.

Дом молчал.

Я тоже.

Лука проснулся у меня на руках и повернул голову. Серебристые глаза — уже живые, ясные — нашли Левана.

— Он может, — сказал мальчик тихо.

Шавцихе вздохнула.

Ворота за спиной Левана не закрылись.

Он опустил глаза.

— Спасибо.

Не мне.

Не дому.

Ребёнку.

И от этого простого слова во мне что-то болезненно сжалось.

Через три дня Шавцихе объявили свободной крепостью.

Не Совет.

Совета больше не было в прежнем виде. После пробуждения первого источника родовые дома не смогли притвориться, что ничего не произошло. Документы Утонувшего монастыря разошлись по источникам, как огонь по сухой траве. Имена детей звучали в камнях, в чашах, в родовых залах. Гиорги Арагвели был связан печатью первого источника. Сурена увезли под стражей тех самых родов, которым он годами продавал ложь.

Кетеван осталась жива.

Я не знала, правильно ли это.

Её забрали женщины Мтиулури — не с почестями, не с торжеством, а с молчанием, в котором было больше наказания, чем в крике. Младенец, теперь обычный ребёнок с громким плачем и слабой золотой искрой, остался под присмотром лекарок Шавцихе до решения источников. Кетеван просила увидеть его один раз.

Я позволила.

Она держала сына так, будто боялась, что он рассыплется, если дышать слишком громко. Не просила прощения. Не оправдывалась. Только прошептала ему:

— Живи не для меня.

Возможно, это было первое честное материнское слово, которое она произнесла.

А может быть, мне просто хотелось верить, что даже в ней осталось что-то, кроме яда.

Свободной Шавцихе объявила сама земля.

В день признания дети выстроились во дворе. Не только наши трое. Из ближайших родов уже начали привозить тех, кого раньше прятали: девочку с чешуёй на висках, мальчика, который говорил с дождём, близнецов с разными крыльями, младенца, у которого вместо плача изо рта вылетали искры.

Все испуганные.

Все настороженные.

Все живые.

Я стояла на ступенях перед ними, в простом тёмном платье, с меткой на открытом запястье. Ветер трепал волосы, Шавцихе гудела за спиной, а в груди было так тихо, будто я наконец перестала ждать, что кто-то назовёт меня правильно.